Дмитрий Быков
МАРК ТВЕН
1
Марк Твен (1835-1910) был американским Диккенсом, и ровно как в случае Диккенса, он породил плеяду главных местных прозаиков двадцатого века. Литературными отпрысками Диккенса, унаследовавшими, развивавшими, иногда доводившими до абсурда разные стороны его таланта,— были Уайльд, Честертон, Киплинг, Стивенсон, Голсуорси, Моэм. Потомками Твена — в чем сами они прямо признавались — были Фолкнер и Хемингуэй, без его влияния не были бы возможны Андерсон и Дос Пассос, Фланнери О'Коннор и Капоте, чьи «Другие голоса, другие комнаты» несут на себе очевидный отпечаток «Гекльберри Финна»,— это уж не говоря о социальных реалистах, о Драйзере и Льюисе. Конечно, американцы вовремя переняли у Европы модерн и поставили его на службу массовой культуре, так что Твен на фоне американского романа последних ста лет кажется несколько старообразным — но вспомним: разве сам Твен не был отважным литературным экспериментатором, истинно американским пионером в освоении новых территорий? Вся фантастика, все истории «попаданцев» — путешественников во времени, попадающих в переломные точки мировой истории,— это ведь тоже Твен, «Янки при дворе короля Артура». И альтернативная история, мистификации, конспирологические версии, объясняющие все,— это опять-таки его дерзкое изобретение, и «Принц и нищий» — с крайне нестандартным ответом на вопрос, откуда у юного Эдуарда VII взялись такие благородные реформаторские намерения и глубокий неподдельный гуманизм,— это твеновский вклад в копилку популярнейших жанров. Это уж не говоря о травелогах, путевых записках, дневниках — он первым почувствовал, что нон-фикшн постепенно выдвигается в центр читательского внимания, что выдумка, особенно в прагматичной Америке, способна развлечь, но не научить. Америка обожает учиться. С помощью Твена она освоила Европу, Россию, экзотические экваториальные страны: неутомимый лектор, как и Диккенс, он увлекательно рассказывал и заразительно описывал, а поскольку американцы жадно впитывают новое, он сделался национальным кумиром. Здесь очень внимательно слушают всех, кому действительно есть что сказать. И его книга о Жанне д'Арк, которую сам он называл любимой, «попросту плавал в чернилах, когда писал ее»,— тут одна из самых популярных, наравне с романами про Тома и Гека.
Твен обладал счастливым даром выдумывать полноценные, живые художественные миры: это удается далеко не всем писателям, хотя входит, казалось бы, в набор главных литературных добродетелей. Поясним на простом примере: вот Горький, например, ввел в литературу новые художественные типы, но миров не создал, не умел. Поволжье у него, как верно заметил Бунин, олеографическое, Италия фальшивая, даже Ленин остался недоволен спектаклем МХТ «На дне» и говорил, что ночлежка чересчур литературна, грубее надо. Достоевский вот придумал же свой Петербург, хотя и сильно калькировал его с диккенсовского Лондона, а Толстой, скажем, интересовался не средами, а людьми, и если москвичи у него колоссально отличаются от петербуржцев, то сами города почти неотличимы, и он не заботился о создании миров — разбирался с типами; вот почему Москва 1805 года у него мало отличается от Петербурга 1895 года в «Воскресении». Люди-то те же. Мы и не помним, что «Война и мир» — исторический роман. Андрей Белый был, может, не самый здоровый человек и не самый понятный писатель, но сумел и в «Петербурге», и в московской трилогии, и в «Серебряном голубе» создать отдельные миры — московский, петербургский, деревенский; а в советской литературе этим искусством владели, кажется, только Трифонов с его довоенной и семидесятнической Москвой да Стругацкие, чей Арканар и Саракш убедительны и представимы, и даже есть продолжения, написанные в этих декорациях.
Твен создал Америку, какой мы ее знаем: страну обаятельных авантюристов, хулиганистых самостоятельных подростков, неудачливых, но неунывающих предпринимателей, городских сумасшедших, которые оказываются умнее всех, как простофиля Вильсон, и мрачных злодеев, которые сами себя загоняют в ловушки, как индеец Джо (отсюда весь Тарантино). И, конечно, добрые семейственные труженики с циничным, но незлобивым юмором. Америка Твена лицемерна и честна, оптимистична и трезва, в ней разлита свежесть новых, просторных, многообещающих, ежеминутно открывающихся миров; открываются они за поворотами дороги или реки, и вся Америка — странствие, и вся она беспрерывно ездит или плывет, ища, где лучше, а великолепная, грозная, широкая природа создает для этих странствий упоительный контекст, достойный и лестный фон. Из твеновских захолустий с их справедливыми судьями, чудаковатыми тетушками и добрыми неграми — и, конечно, кошмарами, таящимися в подсознании,— выросла Йокнапатофа Фолкнера и Холкомб Капоте, «вино из одуванчиков» Брэдбери и даже «Трамвай Желание» Уильямса; Америке есть чего бояться — в ней полно маньяков, ибо свобода есть свобода, она и для зла оборачивается вольницей; есть в Америке и фарисейство, и сектантская, пуританская непогрешимость, и упертость, и что хотите,— но есть и добродушная наивность, и масштаб дерзаний. Твен Америку не то чтобы придумал (хотя сделал он для нее то же, что Гоголь для Малороссии): просто он создал тот образ страны, который пришелся ей по мерке. Попыток было много, но приняла она именно тот облик, который предложил ей Твен. А все потому, что он поставил главный американский вопрос: о воспитании.
2
МАРК ТВЕН
1
Марк Твен (1835-1910) был американским Диккенсом, и ровно как в случае Диккенса, он породил плеяду главных местных прозаиков двадцатого века. Литературными отпрысками Диккенса, унаследовавшими, развивавшими, иногда доводившими до абсурда разные стороны его таланта,— были Уайльд, Честертон, Киплинг, Стивенсон, Голсуорси, Моэм. Потомками Твена — в чем сами они прямо признавались — были Фолкнер и Хемингуэй, без его влияния не были бы возможны Андерсон и Дос Пассос, Фланнери О'Коннор и Капоте, чьи «Другие голоса, другие комнаты» несут на себе очевидный отпечаток «Гекльберри Финна»,— это уж не говоря о социальных реалистах, о Драйзере и Льюисе. Конечно, американцы вовремя переняли у Европы модерн и поставили его на службу массовой культуре, так что Твен на фоне американского романа последних ста лет кажется несколько старообразным — но вспомним: разве сам Твен не был отважным литературным экспериментатором, истинно американским пионером в освоении новых территорий? Вся фантастика, все истории «попаданцев» — путешественников во времени, попадающих в переломные точки мировой истории,— это ведь тоже Твен, «Янки при дворе короля Артура». И альтернативная история, мистификации, конспирологические версии, объясняющие все,— это опять-таки его дерзкое изобретение, и «Принц и нищий» — с крайне нестандартным ответом на вопрос, откуда у юного Эдуарда VII взялись такие благородные реформаторские намерения и глубокий неподдельный гуманизм,— это твеновский вклад в копилку популярнейших жанров. Это уж не говоря о травелогах, путевых записках, дневниках — он первым почувствовал, что нон-фикшн постепенно выдвигается в центр читательского внимания, что выдумка, особенно в прагматичной Америке, способна развлечь, но не научить. Америка обожает учиться. С помощью Твена она освоила Европу, Россию, экзотические экваториальные страны: неутомимый лектор, как и Диккенс, он увлекательно рассказывал и заразительно описывал, а поскольку американцы жадно впитывают новое, он сделался национальным кумиром. Здесь очень внимательно слушают всех, кому действительно есть что сказать. И его книга о Жанне д'Арк, которую сам он называл любимой, «попросту плавал в чернилах, когда писал ее»,— тут одна из самых популярных, наравне с романами про Тома и Гека.
Твен обладал счастливым даром выдумывать полноценные, живые художественные миры: это удается далеко не всем писателям, хотя входит, казалось бы, в набор главных литературных добродетелей. Поясним на простом примере: вот Горький, например, ввел в литературу новые художественные типы, но миров не создал, не умел. Поволжье у него, как верно заметил Бунин, олеографическое, Италия фальшивая, даже Ленин остался недоволен спектаклем МХТ «На дне» и говорил, что ночлежка чересчур литературна, грубее надо. Достоевский вот придумал же свой Петербург, хотя и сильно калькировал его с диккенсовского Лондона, а Толстой, скажем, интересовался не средами, а людьми, и если москвичи у него колоссально отличаются от петербуржцев, то сами города почти неотличимы, и он не заботился о создании миров — разбирался с типами; вот почему Москва 1805 года у него мало отличается от Петербурга 1895 года в «Воскресении». Люди-то те же. Мы и не помним, что «Война и мир» — исторический роман. Андрей Белый был, может, не самый здоровый человек и не самый понятный писатель, но сумел и в «Петербурге», и в московской трилогии, и в «Серебряном голубе» создать отдельные миры — московский, петербургский, деревенский; а в советской литературе этим искусством владели, кажется, только Трифонов с его довоенной и семидесятнической Москвой да Стругацкие, чей Арканар и Саракш убедительны и представимы, и даже есть продолжения, написанные в этих декорациях.
Твен создал Америку, какой мы ее знаем: страну обаятельных авантюристов, хулиганистых самостоятельных подростков, неудачливых, но неунывающих предпринимателей, городских сумасшедших, которые оказываются умнее всех, как простофиля Вильсон, и мрачных злодеев, которые сами себя загоняют в ловушки, как индеец Джо (отсюда весь Тарантино). И, конечно, добрые семейственные труженики с циничным, но незлобивым юмором. Америка Твена лицемерна и честна, оптимистична и трезва, в ней разлита свежесть новых, просторных, многообещающих, ежеминутно открывающихся миров; открываются они за поворотами дороги или реки, и вся Америка — странствие, и вся она беспрерывно ездит или плывет, ища, где лучше, а великолепная, грозная, широкая природа создает для этих странствий упоительный контекст, достойный и лестный фон. Из твеновских захолустий с их справедливыми судьями, чудаковатыми тетушками и добрыми неграми — и, конечно, кошмарами, таящимися в подсознании,— выросла Йокнапатофа Фолкнера и Холкомб Капоте, «вино из одуванчиков» Брэдбери и даже «Трамвай Желание» Уильямса; Америке есть чего бояться — в ней полно маньяков, ибо свобода есть свобода, она и для зла оборачивается вольницей; есть в Америке и фарисейство, и сектантская, пуританская непогрешимость, и упертость, и что хотите,— но есть и добродушная наивность, и масштаб дерзаний. Твен Америку не то чтобы придумал (хотя сделал он для нее то же, что Гоголь для Малороссии): просто он создал тот образ страны, который пришелся ей по мерке. Попыток было много, но приняла она именно тот облик, который предложил ей Твен. А все потому, что он поставил главный американский вопрос: о воспитании.
2
