Дмитрий Воденников. Видеоканал "Белый шум"

 https://www.youtube.com/watch?v=Z9hx_bT4MAU

Лекция Дмитрия Воденникова: «Николай Заболоцкий. Перевернутая жизнь»

Очередная лекция в рамках Кафедры литературы «Новой газеты», которую прочитал поэт Дмитрий Воденников. Самый читаемый поэт своего поколения рассказал об одном из немногих обэриутов, доживших до старости. Каким образом стихотворения М. Цветаевой, А. Пушкина, А. Введенского, Г. Державина и других связаны с творчеством Николая Заболоцкого? Что такое перевязанный узел судьбы?

Дмитрий Воденников: список для чтения

Источник

Тексты и авторы, рекомендованные Дмитрием Воденниковым. (По мотивам встречи "Послушай поэта. Спроси у поэта").

• Людмила Петрушевская (рассказ "Через поля" и др.).
• Татьяна Толстая.
• "Вторая Книга", Надежда Мандельштам.
• "Самое грандиозное шоу на земле", "Иллюзия бога", Ричард Докинз.
• "Краткая история времени", Стивен Хокинг.
• Линор Горалик (стихи).
• "Неприятное кино", Александр Анашевич.
• "Андрей Иванович не возвращается домой", Фаина Гримберг.
• Елена Шварц (стихи).

"Политическая карта современной русской поэзии"

Мужской журнал "Медведь"
Алексей Цветков
В России сейчас все в порядке с политической поэзией. Вот уже два года регулярно проходят организованные нацболовским активистом Скифом «Маяковские чтения». Более сотни людей, сочиняющих политические стихи, публично читали их у памятника великому пролетарскому поэту. По результатам чтений издан сборник. Самые цитируемые из его авторов — либерал Арс-Пегас и социалист Даниил Полторацкий. Но это поэзия прикладная и активистская. Попробуем отследить политическую ангажированность поэтов в более широком и не столь митинговом смысле.

 Либералы. Веселый стоицизм Быкова
Первейший признак либерального поэта — его декларируемая «аполитичность». Он индивидуалист, одинаково сторонящийся и «толпы», и «государства», не любит выводить себя из общего опыта и при всяком удобном случае подчеркивает максимальную автономию личности от породивших ее социальных связей. Себя часто подает эксцентриком, который умудряется летать снаружи любых идеологий и через которого свои возможности нам демонстрирует «язык как таковой». Либерализм такого поэта легко выясняется из его ответов на косвенные вопросы. Он уверен, что совершенно «естественным», «нормальным» и принятым в «цивилизованных странах» образом голосование должно быть тайным, ответственность (как и переживание) — строго индивидуальной, а собственность — неприкосновенной. При этом либерал принципиально игнорирует разницу между собственностью частной и личной и соглашается с тем, что как для одного человека естественно иметь в кармане купленную зажигалку, так для другого не менее «естественно» иметь завод, на котором работает сто человек, или дом, в котором проживает сто семей. В либеральном сознании «экономика» давно и счастливо отделилась от «политики», и после этого отделения «политика» перестала быть нужна «нормальным людям», занятым творчеством. Общество для либерала состоит не из классов или других конкурирующих групп, но из отдельных личностей, стоящих на разных ступенях развития, венцом которого и является буржуазный либерализм с его священным культом прайвеси. Главная социальная драма, фрустрирующая либерального поэта, в том, что окружающая политическая действительность, то есть все то же «государство» и все та же «толпа», постоянно ведут себя неправильно и грешат против вышеописанной и «само собой разумеющейся» естественности и нормальности. Дополнительный шок он переживает, побывав к западу от наших варварских границ и убедившись, что, во-первых, и там жизнь гораздо дальше от его идеала, чем он ожидал, а во-вторых, большинство тамошних интеллектуалов и богемы либеральное представление о «естественном устройстве общества» отнюдь не поддерживают, обидно называя такую систему ценностей идеологической маскировкой диктатуры капитала.

Дмитрий Быков

В прошлом он сам или его старшие предшественники много спорили о том, кто круче — Пастернак или Мандельштам? Потом они почитали Бродского как «архетип» идеального поэта. Другим идеальным поэтом, если считать тех, что поют, для них был Окуджава. Окуджава публично прошел показательный для либерала путь от романтического ленинизма до полного отрицания всех форм «тоталитарности». А у «аполитичного» Бродского в «Набережной неисцелимых» есть интересное описание визита к вдове Эзры Паунда, после которого поэт в очередной раз убеждается: никакой разницы между фашизмом и коммунизмом не было и нет. Нужно ли говорить, что нет такой разницы только с либеральной (и этим уникальной) точки зрения? Либеральный пафос как раз и состоит в уклонении от всех форм «тоталитаризма», кроме, пожалуй, «тоталитаризма денег», который выбирается как меньшее из зол. Либеральный поэт спасается от «тоталитаризма» государства и невежественной толпы в объятиях просвещенного буржуа. Да и само слово «тоталитаризм» — термин сугубо либеральный и равно неприемлемый как для левых, так и для правых. В 2000-х годах, когда фантомная боль советской травмы ослабела и представление о поэтических практиках расширилось, ставки Бродского в этой среде несколько снизились, а разнообразие выросло и либеральные поэты начали себя отсчитывать от Айги, Сосноры, Холина и других «неподцензурных авторитетов». Иногда, впрочем, они ненадолго порывали с удобной «аполитичностью» и позволяли себе прямое гражданское высказывание. В конце 90-х издавали сборники против войны в Чечне или проводили литературные фестивали в поддержку Григория Явлинского. В 90-х, правда, до поэзии не было никакого дела никому, кроме самих поэтов и их девушек. А вот уже в 2000-х один из самых последовательных и глубоких литературных идеологов этого направления, поэт и филолог Дмитрий Кузьмин, поддержав американскую военную операцию в Ираке, даже публично поссорился с талантливым верлибристом Кириллом Медведевым, перешедшим с тех пор в марксисты.

Дмитрий Кузьмин

Станислав Львовский, Елена Фанайлова, Татьяна Щербина, Григорий Дашевский, Мария Степанова, Линор Горалик… Местному либерализму исторически повезло с поэтами. Либерализм стал для них идеологическим мейнстримом, само собой разумеющимся воздухом, которым дышит богема. Не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что большинство авторов журнала и издательства «Воздух» исповедуют разные оттенки политического либерализма, то есть верховного культа прав абстрактного человека. В этом можно убедиться, например, побывав на ежегодном фестивале гражданской лирики, уже трижды организованном журналом. Бывают и непростые ситуации. Вот, например, Дмитрий Воденников, обладая всеми вышеназванными признаками либерального поэта и даже утрируя (для прессы) их манеру, в последние годы постоянно признается, что он неравнодушен ко всему «имперскому», и с кокетливым ужасом обнаруживает в своем политическом бессознательном «патриотическое чудовище». Причина таких внутренних открытий, вероятно, расположена как раз снаружи, в общественном контексте 2000-х, когда политический либерализм утратил львиную долю своей прежней популярности среди «широкого круга читателей» и стал предосудительным в глазах «масс», уступив место державности и имперству разной степени резкости. Если чуткий поэт нацелен далеко за пределы своего «цеха», он не может игнорировать идеологических перемен и вполне может переживать внешние перемены как «внутренние открытия».

Дмитрий Воденников. Фото: Владимир Широков/vodennikov.ru

И все же для массовости нужен литературный популизм. Его смог обеспечить либералам Дмитрий Быков. Он здорово умеет быть понятным всем, недаром двадцать лет назад был в сверхмодных тогда «куртуазных маньеристах». Его «Гражданин поэт» — это голос либеральной фронды с лицом актера Ефремова. Сквозь прозрачную пленку литературной стилизации под самых разных поэтов, от Некрасова и Твардовского до Цоя и Высоцкого, всегда отчетливо проступает и политическое лицо самого Быкова. По его теории, социальная история в нашей стране ездит вот уже который век по некоему замкнутому кругу и потому она подобна именно природе, а вовсе не Истории, которая движется по прямой линии в более западных и «нормальных» странах. Иногда наше общество ненадолго накапливает слой свободолюбивых и образованных людей и пытается под их влиянием вырваться из этого русского круга отрицательной селекции, но и сам этот рывок, и все его заранее известные последствия фатально запрограммированы в бессмысленном круговом движении. Этим ощущением фатальности и горя от собственного ума пропитан «Гражданин поэт». Вот, например, под «Буревестника», про зимние митинги:

Рядом мечется сорока — и кричит на той же фене ж:

«Все простудитесь — и тока, ни фига же не изменишь!

Лишь отстой — судьба России. Дайте ж ей скатиться плавно».

И всего невыносимей то, что это, в общем, правда.

Моя поэтическая антология: Дмитрий Воденников

Положение Дмитрия Воденникова в современной литературе несколько рискованно — как вообще рискованно положение новатора, тем более настолько яркого, развивающего явно необычную и в то же время втайне узнаваемую энергетику. «TEXTONLY»
 Читать стихи Воденникова стыдно, страшно и сладко. Стыдно — потому что Воденников предельно искренен. Страшно — потому что детский восторг, брат–близнец детского ужаса, бродит по страницам его книг, бросается на читателя. Сладко — потому что капризная и убийственно точная интонация завораживает и не отпускает. Не бойтесь, она не отпустит вас уже никогда. «ВЕЧЕРНИЙ КЛУБ»
Дмитрий Воденников родился в 1968 году  в Москве. Ведёт программы на "Радио России".

Сайт Воденникова 

Так неужели
я никогда не посмею
(а кто, собственно,
может мне здесь запретить,
уж не вы ли, мои драгоценные,
уж не вы ли) —

признаться:

ну были они в моей жизни, были,
эти приступы счастья,
эти столбики солнца и пыли
(все постояли
со мной в золотистой пыли),

и все, кто любили меня,
и все, кто меня не любили,
и кто никогда–никогда не любили —
ушли.



Так дымно здесь
и свет невыносимый,
что даже рук своих не различить —
кто хочет жить так, чтобы быть любимым?
Я — жить хочу, так чтобы быть любимым!
Ну так как ты — вообще не стоит — жить.


А я вот всё живу — как будто там внутри
не этот — как его — не будущий Альцгеймер,
не этой смерти пухнущий комочек,
не костный мозг
и не подкожный жир,
а так, как будто там какой-то жар цветочный,
цветочный жар, подтаявший пломбир,

а так, как будто там какой-то ад пчелиный,
который не залить, не зализать…
Алё, кто хочет знать, как жить, чтоб быть любимым?
Ну чё молчим? Никто не хочет знать?


Вот так и мне не то чтоб неприятно,
что лично я так долго шёл на свет,
на этот свет и звук невероятный,
к чему-то там, чего на свете нет,

вот так и мне не то чтобы противно,
что тот, любой другой, кто вслед за мною шёл,
на этот звук, на этот блеск пчелиный,
на этот отсвет — всё ж таки дошёл,

а то, что мне — и по какому праву —
так по-хозяйски здесь привыкшему стоять,
впервые кажется, что так стоять не надо.
Вы понимаете, что я хочу сказать?


Огромный куст, сверкающий репейник,
который даже в джинсы не зашить —
последний хруст, спадающий ошейник —
что там ещё, с чем это всё сравнить?

Так пусть — гудящий шар до полного распада,
в который раз качнётся на краю…
Кто здесь сказал, что здесь стоять не надо?
я — здесь сказал, что здесь стоять не надо?
ну да сказал — а всё ещё стою.


Так жить, чтоб быть
ненужным и свободным,
ничейным, лишним, рыхлым, как земля —
да кто так сможет жить?
Да кто угодно,
и как угодно — но не я, не я.