Моя книжная полка. Юлия Андреева, Туркова Ксения "Русский без нагрузки". Рекомендую!

    Читаю сейчас научно-популярную книгу Юлии Андреевой, Турковой Ксении  "Русский без нагрузки".  Рекомендую это издание учителям, родителям и старшеклассникам. Интересная, полезная, увлекательная книга. К сожалению, есть опечатки.
   От издателя. Книга намеренно задумана как инструмент: Юлия Андреева и Ксения Туркова подобрали типичные ошибки в речи, письменной и устной, объяснили их простым языком и упаковали в понятную для читателя форму — с помощью мнемонических стихотворений и почти 120 забавных и запоминающихся иллюстраций любой научится отличать "вообще" от "в общем", "одеть" от "надеть" и даже "вследствие" от "впоследствии". Вам кажется, что русский язык — это скучно и бессмысленно? Не удивительно, ведь красная ручка и диктант — это все, что большая часть из нас помнит еще со школьных времен.

«Атмосфера языковой ненависти». Марина Королева, Ксения Туркова и Максим Кронгауз

Медуза

Как купить щавЕль, или Что делать, если вам неудобно за правильное ударение

Ксения Туркова
Фрагмент статьи

фОльга (устаревший вариант, когда-то был единственным нормативным)
дОгмат (этот вариант тоже признан устарелым, современный — «догмАт»)
коклЮш (литературный вариант, но допустимо и «кОклюш»)
апострОф (в Большом орфоэпическом словаре есть помета: «апОстроф» не рекомендуется!)
по средАм (допустим и вариант «по срЕдам»)
жалюзИ
обеспЕчение (вариант «обеспечЕние» не рекомендуется)
кулинАрия (допустимо также «кулинарИя»)
костюмирОванный (именно этот вариант считается литературным, «костюмИрованный» не рекомендуется)
щавЕль
предвосхИтить (вариант «предвосхитИть» отмечен в Большом орфоэпическом словаре как неправильный)
платО («плАто» неправильно)
фетИш (Большой орфоэпический словарь признает этот вариант неправильным и рекомендует делать ударение на первом слоге, тогда как словарь «Русское словесное ударение» М.В.Зарвы дает противоположную рекомендацию: «фетИш» верно, «фЕтиш» — неверно).
ломОть (возможен и вариант «лОмоть»)
тОрты (только так!)
граффИти (Большой орфоэпический словарь отмечает вариант «грАффити» как неправильный)
вЕчеря («вечЕря» — неверно)
мастерскИ (возможен и вариант «мАстерски»)
мизЕрный (этот вариант уже перешел из разряда основных в разряд допустимых, а основным, на радость многим, стал «мИзерный»)
рожЕница (допустим и вариант «роженИца»)
одноврЕменно («одновремЕнно» — равноправный вариант, но в аудиовизуальных СМИ принято говорить именно «одноврЕменно»)
завИдно (допустим в разговорной речи и вариант «зАвидно»)
фенОмен (вариант «феномЕн» употреблять не рекомендуется)
баловАть

Чемпионами стали слова “обеспечение“, “феномен” и “граффити“. А один из пользователей сделал шокирующее общественность признание: «Бесит, что кофе пока еще мужского рода».

«Казус Фамусова», или Неизвестные ударения в известных именах литературных героев

Ксения Туркова

"Словарный запас" лингвиста Ксении Турковой

Читать выпуски.

Ксения Туркова "Словарный запас". Выпуск 20

Из очередного выпуска «Словарного запаса» вы узнаете всю правду о строчнОй букве; о том, как существительное «тверк» завоевывает новые территории в русском языке; и, конечно, о том, чё там… ну вы поняли.

Зачем необходима грамотность?

"Знание русского языка меня часто подводит"
Ксения Туркова, ведущая курса «Русский язык для взрослых» рассказывает, зачем необходима грамотность.

Ксения Туркова: "В языке есть и другие слова, которые в устах его носителей становятся гораздо опаснее мата"

Источник
Ксения Туркова
Если набрать в Яндексе фразу «депутаты предложили запретить», то можно наткнуться (помимо обширного списка запретов, разумеется) на анекдот:«Депутат Мизулина предложила запретить многоточия...»
Анекдот выглядит более чем правдоподобно. Речь, видимо, о точках в тех словах, которые Елена Мизулина и в самом деле предложила превратить из ненормативных в нелигитимные. Дискуссия о мате, возникающая с периодичностью примерно раз в 2-3 месяца, привычно всколыхнула прессу: снова интервью, снова обсуждения, снова одни и те же вопросы, и даже та же страстность во время дискуссий у иных участников. Такой матерный день сурка.
Известный лингвист, профессор Анатолий Баранов все эти дни давал интервью со скоростью пулемета «Максим» и повторял везде примерно одно и то же: если мат запрещать - он выживет, и наоборот. Я знаю, как в последнее время реагируют лингвисты, которым не посчастливилось заниматься этой темой, на просьбу дать им интервью «о мате». Сначала, подозреваю, они мысленно показывают журналистам, насколько они «в материале», а уже потом, поморщившись, говорят: «Ой, опять? Ну только не о мате». Автор 12-томного словаря мата Алексей Плуцер-Сарно, придя как-то ко мне в эфир на радио, сразу же попросил: «Давайте только не о мате, надоело ужасно, лучше о чем-нибудь другом поговорим». Но потом, увидев вопросы слушателей, тяжело вздохнул и принялся в сотый раз объяснять связь слов «х..й» и «хвоя».
Лингвисты не любят обсуждать запрет мата: это все равно, что всерьез дискутировать на тему санкций в отношении грозовых туч.
Но мат продолжают обсуждать так часто и так рьяно, что становится понятно: выводить его за рамки легитимности нельзя ни в коем случае - не о чем будет говорить. Потому что других языковых проблем, кроме мата, в нашем информационном пространстве просто не существует, за редким исключением.
А ведь в языке есть и другие слова, которые в устах его носителей становятся гораздо опаснее мата (если слово «опасный« вообще к мату применимо).
Это, например, лишенные всякой жизни, картонные канцелярские обороты, которые проникают уже даже в школьные сочинения. Однажды я случайно услышала часть экскурсии для детей в музее железнодорожного транспорта в Петербурге. Молодая женщина-экскурсовод сыпала отглагольными существительными: «происходит приближение поезда», «осуществляется отгрузка вагонов». На лицах детей, каждый из которых, уверена, знает хоть одно ненавистное Елене Мизулиной слово, был написан ужас.
Страшнее мата и обтекаемость, гладкость, тефлоновость речи - навык, которым в совершенство владеют чиновники и депутаты. Речь льется, льется, депутат говорит, но расцепить то, что он говорит, на составляющие, и уж тем более пересказать, невозможно. Это как гипноз, и до какого-то момента собеседнику даже кажется, что ему говорят нечто содержательное, а когда пелена вдруг спадает, то оказывается, что все уже сказано.
Страшной мне кажется и циничная журналистская игра словами в случаях, когда речь идет о чьей-то смерти: «Андреа Антонелли погиб на мокром месте».
Или штампы - зияющие пустоты в тексте. Да и не только в тексте, а в любом даже бытовом разговоре. В любой ситуации есть дежурная пара «вопрос-ответ», которая всегда под рукой, готовый сценарий реагирования на любой вопрос или реплику, что-то вроде «как дела? - пока не родила». Как сказал в одном из интервью актер Максим Виторган, хорошо бы такие образцы заимствованного остроумия раз в несколько лет просто растворялись, исчезали. Вот проговорили несколько раз ситуацию «отойди от телевизора - у тебя папа не стекольщик» - и бац! - фраза исчезла, стерлась из памяти.
Страшна агрессия и ненависть в языке - и открытая, и прикрытая шутками, как например, многочисленные пожелания гореть телецентру «Останкино» во время недавнего пожара.
Или страшные слова в ранге смешных.
Или просто, наконец, если невозможность выразить простую мысль, бедность словарного запаса абитуриентов, которые приходят на собеседование, например, на факультет журналистики.
Вот этого бы всего испугаться и депутатам, и обычным носителям языка. А эти несчастные 4-5 слов вместе со всеми производными никому не навредят.
Помните, в мультфильме про дядю Федора его мама говорила: «От этой картины большая польза - она дырку на стене загораживает». Вопрос о мате для тех, кто его так любит обсуждать и так хочет запретить, выполняет роль этой картины: он загораживает другие, более важные и языковые, и неязыковые вопросы.

Каким видят люди «лингвиста обыкновенного»?

Московские новости
Ксения Туркова
Лингвист обыкновенный
Задача языковеда – фиксировать и наблюдать, а не устраивать операции по спасению

В списке мифов о русском языке, которые коллекционирует главный редактор Грамоты.ру Владимир Пахомов, я в свое время подсмотрела такой: лингвисты ничего не делают для спасения русского языка. Эта инвектива периодически всплывает в сетевых спорах, участники которых призывают лингвистов начать крестовый поход против неграмотности.

Ну да, лингвист – это наблюдатель, все понимаем, пишут они, но когда происходит ТАКОЕ, можно и нужно ринуться в бой. Как можно (продолжаю я цитировать невидимого собеседника) равнодушно продолжать писать свои словари и делать доклады о каких-нибудь – заглянем в программу первой попавшейся конференции – «консонантных протезах в современной русской речи»? Отправить все эти протезы, паремии и репрезентации концептов к едрене-фене – и с вилами на неграмотных.
Существование самого этого мифа (лингвисты всем должны) и постоянно всплывающие в спорах призывы наводят на мысли о том, каким видят многие, так скажем, «лингвиста обыкновенного». Сквозь эти требования, призывы и недовольство проступают его воображаемые черты.
Я попыталась представить его мифический день, день сражения за нормы, которое он каждый раз «проигрывает».
Худой очкарик средних лет в растянутом, цвета серой зимней московской жижи, мохеровом свитере из 90-х перешагивает через лужи у выхода из метро «Кропоткинская». Утро. Он спешит на работу – в Институт русского языка РАН на Волхонке. Из портфеля торчит лоток с гречневой кашей и курицей – съест в обеденный перерыв. В Москве солнечно, скоро весна, и какой-то «Порш Кайенн», заворачивающий от Храма Христа Спасителя на бульвар, обдает лингвиста бодрящей мартовской грязью. Он неловко отряхивается («Да что ж за утро сегодня!»), но в глубине души не злится, да и вообще быстро забывает о брюках в крапинку – сегодня у него совсем другой повод для размышлений. Час назад, когда он стоял в очереди к кассе в своем Зябликове, как минимум три человека в очереди, позвонив кому-то, произнесли: «Ну, созвОнимся». А в метро румяный бугай в дубленке и с кучей бумаг на коленях (они все время падали), кричал в трубку: «Я в метро! Я говорю, дОговор надо подписать, дОговор! Все, щас отклЮчится!» И никто не замечает, как тихий лингвист, слыша все эти фразы, каждый раз произносит: «Три тысячи один, три тысячи два, три тысячи три». Он ведет подсчет – достигнет «звОнит» критической массы, значит все – надо вносить в словарь, хоть умри. И вот все эти услышанные утром в метро «дОговоры», «отклЮчится» и «созвОнимся» не выходят у него из головы.
На проходной охранник глупо улыбается. «Чего улыбаться, – думает лингвист, кисло здороваясь. – Я неудачник. Они опять победили, победили, победили! Вы победили!» – в конце концов со злостью заключает он, глядя на охранника со сканвордом. Входит в свой кабинет на втором этаже («Господи, опять эта вешалка падает»), включает пыльный компьютер, за время загрузки которого успевает сходить за одноразовым стаканчиком для чая, и начинает странную, бессмысленную работу: что-то пишет на карточках, помечает, подсчитывает, пару раз звонит коллегам. И все время бормочет: «звОнит», «вклЮчат», «дОговор», «звОнит», «вклЮчат», «дОговор»... И вот, когда наступает время курицы с гречневой кашей, а солнце светит в кабинет так, что приходится закрыть жалюзи (сердце лингвиста замирает от страха: неужели мне придется и их превратить в жАлюзи!) и стянуть с себя бесформенный свитер, он вдруг понимает, что больше не может внутренне сопротивляться. «Включайте, – говорит он невидимому собеседнику по телефону. – Включайте в новый словарь рекомендации: «вклЮчит», «звОнит», «дОговор». Да, эксперимент закончен, частотность подсчитана». И откидывается на стуле. В лотке сохнет, заветривается курица. Всё кончено. Он – бесхребетный, безвольный приспособленец. Трус. Равнодушная амеба от лингвистики. Он ничего не смог поделать.
А завтра все газеты выйдут с издевательскими комментариями. Ему будут звонить журналисты, задавать одни и те же вопросы, а в соцсетях самым популярным комментарием станет: «Скоро эти лингвисты и «ехай» разрешат!» И утром, по дороге на Волхонку, он будет закрываться газетой «Метро» и вжиматься в сиденье, будто сотни людей вокруг видят его, видят, что он виноват в их собственной неграмотности и общем падении нравов...
Есть, впрочем, и другой варианта воображаемого портрета лингвиста – его я не буду расписывать столь подробно. В общих чертах он таков: крашеная блондинка лет 30-40, миловидная стерва, училка, этакая Ольга Баталина от лингвистики. Из молодых, новых. Спит и видит, как прижать всех «к ногтю», выкопать откуда-нибудь какой-нибудь «йогУрт» или «брачАщихся» и заставить всех так говорить.
Оба этих образа так же далеки от реальности, как Зябликово от Волхонки. «Безвольность» в которой обвиняют лингвистов, не имеет ничего общего с безвольностью без кавычек, а приспособленчество оказывается мнимым. Лингвист действительно просто наблюдает за происходящим и фиксирует его. Его работа – это рубрика No comments на канале Евроньюс. Не нравится то, что происходит с русским языком – назовите эту рубрику «Жесть как она есть», если хотите. Как сказал, кажется, Владимир Плунгян (автор книги «Почему языки такие разные?») на одной из конференций, лингвист не садовник, а биолог, он не «возделывает» язык, он его изучает. Вы можете представить себе Николая Николаевича Дроздова, призывающего к уничтожению какой-нибудь змеи, лягушки или паука? Да он скорее съест их разом, чем произнесет что-то подобное. Даже самые неприятные процессы, которые проиходят в языке, нуждаются в изучении и описании. Точнее даже, ИМЕННО ПОЭТОМУ и нуждаются. И если вести с ними борьбу или не замечать их (не надо пиарить бяку), то и движения в обратную, хорошую сторону не будет. Лингвисты делают для «спасения» языка все, что они и должны делать: они проявляют к нему внимание и интерес. И в этом смысле даже доклад на филологической конференции под названием «Репрезентация концепта BLONDE в анекдотах о блондинках», который кому-то может показаться несусветной ерундой, и есть вклад в эту условную «операцию по спасению».

"Именно на русском нас учили угадывать писателя по стилю, по особенностям словоупотребления, по синтаксису, по синонимам и антонимам"

Московские новости
Ксения Туркова
Русский и литература — смешать, но не взбалтывать
Так ли страшно объединение русского языка и литературы в один предмет.

Уроки «новой словесности» в школах после 2020 года не обязательно должны быть так ужасны, какими их рисует воображение пессимистов и скептиков.

«Вы сударь камень сударь лёд». Найдите обращения в реплике Лизы из пьесы «Горе от ума» А.С.Грибоедова и расставьте знаки препинания.
Выпишите причастные обороты из третьей главы «Евгения Онегина» и объясните условия их обособления.
Сосчитайте запятые в приведенном ниже фрагменте романа «Война и мир».
Многие боятся, что именно так в скором времени будут проходить уроки «новой словесности» в российских школах. Об объединении русского и литературы в один предмет говорили давно, и на днях тема всплыла в очередной раз: стало известно, что уже с 2020 года на этот стандарт переведут всех.
Восклицаний типа «Нас ждет деградация!», «Школьники и так двух слов связать не могут!», «Что будет с русским языком!» и сакраментальное «Куда мы катимся?», как водится, прозвучало уже столько, что продолжать этот ряд нет никакого смысла. Но  никто не мешает действительно попробовать представить, что может получиться из этой затеи.
В выискивании причастных и деепричастных оборотов, которого все так боятся, рисуя такую, якобы карикатурную модель урока нового образца, на самом деле нет ничего страшного. Даже наоборот. Я вспоминаю свои уроки русского, правда, в школе не совсем обычной, но все-таки (ведь можно же и так!) Именно на русском нас учили угадывать писателя по стилю, по особенностям словоупотребления, по синтаксису, по синонимам и антонимам. Так мы узнали об образном аскетизме Пушкина и его простом построении предложений, о кинематографичности не только его прозы, но и стихов («...проснувшись рано, в окно увидела Татьяна поутру побелевший двор, куртины, кровли и забор» - это же просто панорама по двору, от объектов ближнего плана к объектам дальнего!) Так мы узнали о рваном синтаксисе Достоевского и о приеме антитезы у Лермонтова, по которому, кстати, действительно хорошо изучать тему антонимов.
А еще (это была уже литература) мы сдавали зачет по пьесам Островского. И должны были не только «поставить сценку», но и представить, объяснить речевой портрет героя, как раз проанализировав употребление всяких конструкций, оборотов и восклицательных знаков вместе с вопросительными.
Нам давали задание написать стихотворение или рассказ, используя экзотизмы.
Нас учили искать место соприкосновения этих двух предметов — русского и литературы — и понимать, почему важно и нужно чувствовать это их перетекание друг в друга.
В расписании это были два разных предмета. Но у меня перед глазами ни одной картинки, ни одного образа скучающего у доски ученика, выводящего под диктовку правильные суффиксы и окончания. Нам повезло, для нас русский язык не запирали в клетку таблиц и правил.
Я сама, узнав о грядущем объединении, долго не могла понять: мне это нравится или все-таки не очень. То есть не конкретное решение, а сама идея. Ведь был же предмет под названием «Словесность» в дореволюционных школах, и каждый выпускник худо-бедно, но все-таки мог потом писать и стихи, и прозу.
В моих школьных воспоминаниях есть картинка этого счастливого союза, я его описала. Наверняка есть школы, в которых это счастье тоже «так возможно». Если объединять так — будет прекрасно.
Но только, к сожалению, этого не получится, не выйдет. Я уже не раз писала о том, что преподавание русского языка в наших школах сведено к запоминанию правил и зазубриванию ненавистных исключений. Если школьников спросить про самый  тоскливый предмет, я уверена, что очень многие назовут именно русский. Не хватает креатива, не хватает мостиков к другим областям знаний, замыкающих круг, соединяющих знание в нечто целое, а не в набор изолированных глав и параграфов из учебника. Не хватает ответа на вопрос: «Зачем?» Зачем, например, учить русский язык и как его учить так, чтобы это знание пригодилось в жизни. Образование нового предмета «приставочным способом» всего этого, увы, не принесет.
Для начала неплохо было бы изменить саму систему преподавания русского, а потом думать об объединении (если оно, конечно, вообще необходимо). В противном случае принцип «смешать, но не взбалтывать» приведет именно к тому, чего так все боятся: поискам причастий с двойной н в произведениях Гоголя. Которого испытуемые немедленно возненавидят вместе с этими несчастными причастиями.
Недавно известный лингвист, член редакционного совета Грамоты.ру Юлия Сафонова поделилась со мной: «Представляешь, современные школьники не понимают, что такое «уважать себя заставил» из «Евгения Онегина»! Так и отвечают: это значит «уважать себя заставил».
Объединители, ловите прекрасный пример для изучения темы «Фразеологизмы». Да и для поиска синонимов тоже подойдет.

"Русский язык перестал соответствовать минимальным требованиям о самоидентичности, богатстве словарного запаса и сфере применения"

Московские новости
Ксения Туркова
На днях ряд российских СМИ официально сообщил о том, что русский язык находится в предсмертном состоянии и вот-вот отправится к праотцам, точнее, к праязыкам.
Новость изначально опубликовало агентство fognews, вообще-то уже не раз замеченное в событийном креативе. Но нашего читателя сколько ни обманывай, он все в интернет смотрит. Да и разве пройдешь мимо новости  «Русский язык при смерти», столь созвучной ощущениям многим из нас? Никак нет.
Итак, некие эксперты некоего института лингвистики в Тарту, рапортовало агентство, сообщили: мониторинг, ежегодно проводимый сотрудниками института, показал, что русский язык перестал соответствовать минимальным требованиям о самоидентичности, богатстве словарного запаса и сфере применения. Далее цитата: «Если и в следующем году ситуация не изменится, русский язык будет объявлен мертвым. Это повлечет за собой закрытие курсов русского языка в Европе, исключение его из официальных языков организаций мира (ООН, ЮНЕСКО) и запрет на его употребление в посольствах для общения с россиянами».
Эта история сразу же вызвала у меня ряд ассоциаций и вопросов. Ассоциаций — с подобными «утками» на языковую тему, эта была не первой. А вопросов — о том, почему мы с каким-то особым удовольствием ведемся именно на лингвистические псевдоновости.
Вспомните громкую историю с морфемой «х*й», которую якобы собирались «изъять из русского языка». Помню, с какой скоростью разошлась эта новость: буквально через несколько минут «х*й» оплакивал уже весь Рунет. На то, что в качестве эксперта по этой теме выступила дама с несуществующей должностью из несуществующего института, никто даже не обратил внимание. Я уже не говорю о самом процессе «изъятия», который тоже не вызвал вопросов.
После этого стали появляться уже открытые, незашифрованные пародии на лингвоновости.
Издание smixer.ru, я помню, сообщило об избиении неграмотного юноша представителями граммар-наци. Кстати, идея была не нова. За несколько месяцев до этого похожее сообщение прозвучало в моем выпуске «Воскресный лытдыбр», сделанном для юбилея Грамоты.ру и состоящем из поддельных лингвистических новостей.

Почему люди клюют на такие новости, как смерть языка или прощание с известной морфемой? Мне кажется, что сам факт доверия к подобной информации очень точно отражает наши тайные (а впрочем, и явные) вопросы и мысли о русском языке. Тезис о том, что язык катится в тартарары, что мы буквально сидим у постели больного, которому к тому же еще и не хотим помочь, уже давно стал общим местом. Восприятие ситуации именно таким образом уже давно стало частью лингвистического пейзажа, такой же естественной, как то-что-нельзя-изъять, написанное на заборе. Прибавьте к этому географический фактор — Эстонию, где, как всем известно, «ненавидят русский язык» — и новость предстанет перед вами во всем своем правдоподобии.

"Мы готовы умереть за "кофе" мужского рода и перегрызть горло ближнему за "одеть" вместо "надеть"

Московские новости
Ксения Туркова
За все это время я поняла (хотя сильно подозревала и раньше), что язык — это одна из тем, на которые всегда реагируют особенно. Точнее, так: на которые всегда реагируют. Если бы я писала сейчас колонку о штампах (одна, кстати, уже была), то привела бы в качестве примера выражение «никого не оставляет равнодушным».
Мы все (и тут я никого конкретно не имею в виду, это собирательный образ лингвоборца) готовы умереть за «кофе» мужского рода и перегрызть горло ближнему за «одеть» вместо «надеть».
Наши дети не «кушают», а «едят», и мы даже испытываем некоторую неловкость, читая им строки Крылова: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» и Чуковского: «Приведите-ка ко мне ваших деточек, я сегодня их за ужином скушаю».
Одна из наших любимых тем — близкая смерть языка и всеобщая безграмотность.
Наш хоррор — слово «договорА» в словаре (а если сказать, что оно там уже есть, можно вызвать сердечный приступ).
Мы любим спорить матом о том, можно ли ругаться матом. И обращаем в бегство лингвистов, которые уже заработали несварение от этой темы.
В спорах в ЖЖ и Фейсбуке нашим последним, уничтожающим противника аргументом является: «научитесь сначала писать «не» с причастиями»; «кстати, это слово пишется через «о» и «повторите сначала правило написания двойных согласных, а потом поговорим».
Наконец, мы сортируем людей по лексическому признаку: делим их на своих и чужих в зависимости от того, какие слова они употребляют, и даже составляем в соцсетях списки неугодных слов. Если не верите, попробуйте поздравить нас «с днюхой».
В общем, спорить о языке нам нравится. И если серьезно, хочется чего-то большего, чем наказы говорить правильно и рассуждения о вреде/пользе жаргона и мата.
Может быть, я беру на себя смелость за кого-то решать, но мне кажется, нам хочется видеть язык живым, а не загнанным в разлинованные стереотипами учебники, не музейным (происхождение пословиц, безусловно, интересно, но это все-таки некое конечное знание), не поучающим, не боящимся умереть от дуновения англицизмов. Нам хочется наблюдений за языком, за его жизнью и за теми, кто его использует, изучает и хранит.

"Московские новости": проект "Русский язык"

   «МН»  запускают проект «Русский язык». Мы будем публиковать репортажи и интервью с учеными — «хранителями языка»; выясним у разных публичных людей, какие слова они любят, а какие нет, и что для них индикатор неграмотности; наконец, будем тестировать вас на знание того, о чем вы даже не подозревали.
    Уже много материалов.

Ксения Туркова: Этой весной появилось слово «диктатор» в значении «диктующий»

Московские новости
Ксения Туркова
Диктатор диктовал дктант
Акция «Тотальный диктант» проходит уже не первый год, но почему-то только сейчас стала прирастать своим собственным словарем. Этой весной (а может, я просто раньше не замечала?) появилось слово «диктатор» в значении «диктующий». О том, что она будет московским диктатором, с гордостью сообщила в своем блоге Тина Канделаки. А один из сайтов города Орска — диктант же повсеместный, тотальный — дополнил образ этого существительного, отметив, что «читает текст VIP-диктатор М. Козлов (художественный руководитель Орского драматического театра)».
Всплывают и заголовки типа «Тоталитаризм мирового масштаба», и упоминание граммар-наци, которые обычно негодуют, а тут рады.
И этот образ диктата вместо диктанта так нравится авторам метафор и каламбуров, вызывает у них такое упоение и веселье, что лишний раз подтверждает мои предположения о том, что русскому языку нужен тиран и «сильная рука».
Но это я просто об образах, которые мне кажутся во многом говорящими.
Если же о сути, то почему бы, опираясь на политические метафоры — диктатор, тоталитаризм, не пойти дальше и не попросить придумать и продиктовать свои тексты известных политиков (учитывая то, что многие из них и так с успехом этим занимаются).
Мне было бы интересно послушать текст, который написал бы и продиктовал Владимир Путин (он, вероятно, попал бы в категорию «вип-диктаторов»). Написание каких слов его бы заинтересовало? Нерешительное «не» с разными частями речи (вряд ли)? Или двойные согласные, дающие ощущение стабильности? Может быть, он бы заинтересовался идеей чередования, воплощение которой ему хорошо удалось на практике? Пунктуация была бы тоже интересна. Предпочел бы он другим знакам агрессивное тире? Или, может быть, диктовал бы слушателям такие длинные предложения, которые пишешь-пишешь, а конца не видно. Наконец, стал бы он проверять нас на знание спецификой лексики и фразеологии? Например, как правильно расставить знаки препинания в предложении: «Шило в стенку (...) и на боковую?» Или как пишется слово «ук...нтр...пупить»? А правило чередования гласных в корнях «рост/раст» можно было продемонстрировать фразой о том, что «ничего не выр...стет».

Ксения Туркова переживает из-за обесценивания обсценной лексики. Тест

Источник
Ксения Туркова
«Опять про мат... — разочарованно протянул известный лингвист, специалист по обсценной лексике и не только Анатолий Баранов в ответ на мою просьбу прокомментировать скандал с увольнением омского гаишника, который матерился на совещании. — Ну да, правильно уволили. Это мелкое хулиганство, нехорошо, он же на посту. А если там обращения к людям были, то это вообще уголовка, 130-я статья».
— А почему на тему такая реакция? Достали?
— Да потому что такое впечатление, что только мат всех и интересует. Комментарии постоянно просят. Вот недавно с ТВ приезжали, тоже спрашивали. Снимают какой-то цикл о русском характере, конечно, куда тут без мата.
Такой интерес к русскому мату, считает Анатолий Баранов, — тревожный симптом. И совсем не потому, что мат — это нехорошо, некультурно и далее по списку. Просто этот «исследовательский» интерес сам по себе какой-то нездоровый и очень точно, по словам лингвиста, характеризует ситуацию: «Страна в плохом состоянии. Это все ощущают, все видят и ищут возможности для того, чтобы ответить на вопрос: а кто такие русские, чем они отличаются от других? Мы не можем понять, кто мы такие. Мы сверхдержава? Нет. А какие у нас плюсы? По сути, никаких. Язык — это единственное, что объединяет, что отличает от других сильно. И мат в особенности. Известно, что все русские классики его в той или иной мере использовали. Мы его вроде ругаем, но на самом деле это такое самоутверждение: если гордиться особо нечем, так хоть этим будем».
Впрочем, если так пойдет дальше, скоро и этого повода для национальной «гордости» может не остаться. Проблема мата превратилась в общее место, стала такой же заезженной, как сама обсценная лексика. Крепкие словечки употребляются походя, в фоновом режиме, и от этого теряют силу, слабеют буквально на глазах. По словам Баранова, угроза потери табуированности хоть и мала, но все-таки есть. И это, как он считает, очень плохая тенденция. Обесценивание мата лишит язык важного стилистического регистра: «Если это будет как в Америке fuck, это очень плохо».
Мат если не перестал, то перестает быть специей — рецепторы атрофировались. Соответственно, все меньше становится тех, кто умеет материться органично, художественно, к месту. Этими приемами владеют очень немногие, даже писатели, отмечает Анатолий Баранов: «Из современников, пожалуй, только Юз Алешковский, он демиург обсценной лексики». На такое высокое звание лингвист не претендует, но признает: матерится. И от избытка чувств, и в качестве художественного приема. Многие анекдоты, частушки, по его словам, без мата невозможны, совсем другой смысл, другие эмоции будут.
Я вспомнила, как этим летом ездила на фестиваль «Родная речь» (!!!) в Киров и как за обедом актриса, преподаватель сценречи Марина Ливанова и журналист Светлана Сорокина исполняли такие частушки, услышав которые борцы с нецензурщиной в ужасе бы убежали. При этом телеведущий Владислав Флярковский мечтательно произносил: «Да-а-а» и иногда переспрашивал слова, а писатель Виктор Шендерович его подкалывал: «Вот они, наши новости культуры!»
Любители покричать о том, что мат засоряет и обедняет речь, вряд ли нашли бы в чем упрекнуть ТАКИХ носителей языка.
Впрочем, к сожалению, как говорят лингвисты, тех, у кого знание мата перевешивает знание всего остального, гораздо больше. Они-то и могут своим рутинным, обыденным употреблением через слово «б» и «х» лишить нас стилистической приправы (уместной, конечно, не везде). Интересно, что, как правило, именно эти люди и являются самыми страстными борцами за чистоту языка.
А еще многие любят говорить о том, что мат — явление не наше, чуждое русскому духу. Никакой правды в этом нет, лингвисты уже давно выяснили, что все эти любимые нами слова взяты из общеславянского фонда и совсем не татары их принесли (а слово из трех букв вообще раньше было хвойной иголочкой). Вспоминают и гипотезу о том, что эти слова использовались в языческих культах. С принятием и распространением христианства они стали табуированными, перешли из разряда сакральных в разряд негодных, плохих.
Зная, что многие примут это не за результат «ума холодных» наблюдений, а за апологию мата, я предусмотрительно задала Анатолию Баранову последний вопрос: «Можно ли выражаться при женщинах и детях?» А он категорично ответил: «При детях ни в коем случае, при женщинах тоже нехорошо». Так что за лингвистов будьте спокойны.
Впрочем, если же вы все-таки захлебнулись от возмущения, дочитав до конца этот текст, остановитесь, остыньте немного и попробуйте пройти вот этот тест на знание мата, составленный без единого матерного слова. Ведь если вы считаете, что настоящий русский человек не знает всех этих слов, откуда же вы узнали, что они плохие? Ну а если большинство выбранных ответов окажутся правильными, знайте: этим стилистическим регистром вы очень неплохо владеете. А вот как применять это умение — уже ваше дело.
 ТЕСТ 

Максим Кронгауз: "А диалекты, исчезающие языки — это одна их самых привлекательных лингвистических областей"

Источник
Ксения Туркова
Африканская охота за словами в экваториальных лесах, путешествие к аборигенам Аляски и в горы Дагестана, поиски исчезающих языков Сибири, тайны языка старообрядцев из Южной Америки… Звучит как названия романов Майн Рида. Но все это названия тех самых «скучных» лекций и докладов. Этой осенью Политехнический музей совместно с Институтом лингвистики РГГУ продолжает проект «лингвистических пятниц». На этот раз ученые расскажут о русских диалектах и исчезающих языках. Причем не только расскажут, но и покажут материалы, которые привезли из экспедиций.
Автор этой идеи, директор Института лингвистики Максим Кронгауз рассказал колумнисту «МН» Ксении Турковой, почему мы до сих пор стесняемся диалектов, как язык помогает в борьбе с ксенофобией и кто делает лингвистику модной.
- Как возникла идея «лингвистических пятниц»?

Тест на грамотность. Весёлый

Источник
8 сентября празднуется Международный день грамотности. Кандидат филологических наук Ксения Туркова подготовила к празднику подарок для читателей «МН» - тест на грамотность.
 Я не люблю поправлять людей. Мне кажется, что исправлять ошибки в речи во время обычной беседы с другом или коллегой (естественно, речь не идет о редактировании текстов) – это все равно что сказать: «Что это у вас голова немытая?», указать на грязь на ботинках или заметить, что пиджак с таким галстуком не носят. Но странное дело. Иногда, не поправляя собеседников, я встречаю на себе косые взгляды, в которых читается укоризна, граничащая с приговором: «Ни фига ты на самом деле не знаешь!» Еще интереснее и страннее для меня то, что эпизоды эти, как правило, касаются лишь определенного набора слов и словосочетаний,  этакого «джентльменского набора», которым обязан владеть каждый уважающий русский язык носитель. Все чаще и чаще я с сожалением замечаю, что о грамотности человека мы судим по какому-то очень, ну очень ограниченному перечню «обязательных знаний». Это что-то вроде сигнальных маячков. Услышим вдруг «вклЮчит», «мусоропрОвод» и «кофе» в среднем роде – и сразу делаем стойку: «Ага, неграмотный!», при этом не обращая внимания на другие, возможно, более релевантные признаки.  Но так ли важно соблюдение этих своеобразных ритуалов? Не превратилось ли для нас понятие о грамотности в пустую формальность?
Чтобы взглянуть на самих себя со стороны, предлагаю пройти небольшой тест,  в котором я попыталась собрать самые известные «маячки неграмотности» нашей речи.

Владимир Плунгян: "Бороться с заимствованиями — это все равно что у больного с температурой закрашивать пылающие щеки белой краской"

Источник
Ксения Туркова
Вызывала тут на днях такси. Звонят: «Выходите, уже у подъезда». Выхожу, сажусь в машину. За рулем — классический «гость с Кавказа», из приемника — мусульманские песнопения. Долгое время едем молча, пока окончательно не застреваем в пробке. И тут водитель впервые подает голос: «А вы случайно не знаете, какой есть антоним...» Услышав слово «антоним» в столь неожиданном исполнении, я подпрыгиваю и оживляюсь. «Ну так вот, - продолжает «гость», - например, выходит артист на сцену и рассказывает смешное — все смеются. Значит, он всех смешит. А если выходит и рассказывает грустное, а все плачут, он что делает?» «Ну не знаю, - говорю, - вызывает слезы». «Э, нет, это уже два слова, а как одним сказать? Он их плачет, что ли?» Я теряюсь и выдаю невнятные междометия. «Или вот еще, - продолжает он, - я говорю: «Возьми!», а мне в ответ: «Я взяла». А если я говорю «На!», можно ответить: «Я нала»? - «Нет, так нельзя». - «Как нельзя? Почему у нас (язык, как оказалось, турецкий) можно, а у вас нельзя? Слов, что ли, у вас не хватает?» Мне становится как-то обидно за посрамленную великость и могучесть и в то же время радостно из-за рассыпавшегося на моих глазах стереотипа и о таксистах, и о «понаехавших».