Источник
Дмитрий Быков
ГАЛИНА НИКОЛАЕВА
1
«Жатва» — «Клятва» — «Битва в пути» — так пренебрежительно обозначалась в девяностые классика соцреализма, и имя Галины Николаевой упоминали в одном ряду с Антониной Коптяевой или Всеволодом Кочетовым. Для тех, кто знал материал чуть лучше, Николаева олицетворяла «хорошее советское», иллюзии ранней оттепели, попытку насытить производственный роман человеческим содержанием. Представить читателя, берущегося за «Битву в пути», трудно было не только в последнее десятилетие, но и в семидесятые, когда она, кстати сказать, не переиздавалась — до 1987 года Николаева, чей самый известный роман начинается ни много ни мало с похорон Сталина, выглядела нежелательным напоминанием о тогдашних надеждах.
Тут интересный феномен, достойный отдельного исследования: книги куда более смелые существовали в литературе вполне благополучно, а вот те, кто выступил первым и вызвал общественную дискуссию, так и не могли реабилитироваться. И это закономерно: для системы опасны именно те, кто первыми поднимает голос. Вторые и третьи, приходящие на готовое, могут быть сколь угодно храбры, но настоящей опасности не представляют: их храбрость — уже дозволенная. Николаева была в числе первых: даже в «Жатве» умудрившись рассказать о колхозной беспросветности, пусть обиняками и намеками, в «Битве» она вышла на принципиально иной уровень, заговорив не о сталинизме, а о том, на что опирался сталинизм.
У меня к Николаевой отношение личное, почти родственное: я тридцать лет работаю напротив дома, в котором она жила. Там висит мемориальная доска с ее непохожим профилем. Это дом 54/56 по Новослободской, он глядит окнами в мой родной «Собеседник», и как-то мне приятно думать, что мы с Николаевой работаем по соседству, хотя она и умерла за четыре года до моего рождения.
2
Она родилась 5 (18) июля 1911 года в семье сельской учительницы и юриста. Ее настоящая фамилия — Волянская, первая профессия — врач. Среди русских писательских профессий лидирует, кажется, именно эта: Чехов, Вересаев, Булгаков, Аксенов, Крелин, Лазарчук, Лукьяненко, но большинство названных врачей к медицине относились по-чеховски, то есть как к надоевшей законной супруге. Николаева, в отличие от прочих пишущих докторов, — врач по призванию, опытный, пятнадцать лет проработавший по специальности.
В первый раз она вышла замуж в двадцать лет, развелась три года спустя, а в тридцать седьмом ее бывшего мужа, партработника, взяли и год спустя расстреляли. Почти одновременно был арестован ее отец, которому повезло больше — он дожил до реабилитации. Николаева после их ареста была изгнана из аспирантуры Горьковского мединститута, это изгнание и почти всеобщее предательство она в «Битве» описала весьма подробно, потому что Тина Карамыш — вообще почти автопортрет, хоть и сильно улучшенный.
Николаева пошла преподавать в медучилище, а перед войной встретила второго мужа — прораба, с которым был у нее счастливый и трудный роман; расстались они, не прожив и года, а после войны он к ней вернулся, и еще пять лет они прожили вместе. Муж был красавец и силач — себя она красавицей отнюдь не считала и называла в стихах «толстушкой с большой косой». Это ему посвящены почти все ее военные стихи — «Ты не можешь погибнуть, пока я жива» и т. д. Николаева не была сильным поэтом, что говорить, но удачные строчки у нее случались, особенно когда она — как всякий прирожденный прозаик — обращалась к балладе: «Дым над кормой. Продохнуть невмочь: пламя в дверях кают. Всюду кричат, просят помочь, пули фанеру шьют. Друг на руках у меня хрипит, судорожно ворот рвет. Алая кровь на зарю летит, в небо из горла бьет».
Конечно, тут не без Тихонова — любимого ее поэта, о котором позже, но это, как ни крути, стихи. И за ними подлинный опыт: с 1941 года Волянская добивалась отправки на фронт. Поначалу ее не брали, поскольку она с детства страдала пороком митрального клапана, но уже в июле сорок второго она оказалась врачом на санитарно-транспортном судне, на нем из Сталинграда в Саратов вывозили раненых. А в октябре в газете «Горьковская коммуна» было напечатано письмо младшего лейтенанта Алексея Сухотина: «Пользуюсь случаем поблагодарить горьковского врача Волянскую и сестру Лену Прыгунову, которые работали на санпароходе „Композитор Бородин"... В ту ночь, как над санитарным пароходом кружились гитлеровские стервятники и бросали бомбы и строчили из пулемета, перед лицом смертельной опасности т. Волянская дала свой спасательный пояс раненым, хотя сама плавать не может. И когда все сошли на берег и попрятались в кусты, нас, четверых тяжело раненных, нести было нельзя, и мы остались на пароходе, но т. Волянская и Прыгунова Лена нас бросить отказались, хотя мы их и отсылали. Они всю ночь были с нами на пароходе, в опасности успокаивали нас и дали лекарство, от которого боли прошли и ударило нас в дремоту. <...> Т. Волянской и Прыгуновой прошу передать красноармейское спасибо!»
Дмитрий Быков
ГАЛИНА НИКОЛАЕВА
1
«Жатва» — «Клятва» — «Битва в пути» — так пренебрежительно обозначалась в девяностые классика соцреализма, и имя Галины Николаевой упоминали в одном ряду с Антониной Коптяевой или Всеволодом Кочетовым. Для тех, кто знал материал чуть лучше, Николаева олицетворяла «хорошее советское», иллюзии ранней оттепели, попытку насытить производственный роман человеческим содержанием. Представить читателя, берущегося за «Битву в пути», трудно было не только в последнее десятилетие, но и в семидесятые, когда она, кстати сказать, не переиздавалась — до 1987 года Николаева, чей самый известный роман начинается ни много ни мало с похорон Сталина, выглядела нежелательным напоминанием о тогдашних надеждах.
Тут интересный феномен, достойный отдельного исследования: книги куда более смелые существовали в литературе вполне благополучно, а вот те, кто выступил первым и вызвал общественную дискуссию, так и не могли реабилитироваться. И это закономерно: для системы опасны именно те, кто первыми поднимает голос. Вторые и третьи, приходящие на готовое, могут быть сколь угодно храбры, но настоящей опасности не представляют: их храбрость — уже дозволенная. Николаева была в числе первых: даже в «Жатве» умудрившись рассказать о колхозной беспросветности, пусть обиняками и намеками, в «Битве» она вышла на принципиально иной уровень, заговорив не о сталинизме, а о том, на что опирался сталинизм.
У меня к Николаевой отношение личное, почти родственное: я тридцать лет работаю напротив дома, в котором она жила. Там висит мемориальная доска с ее непохожим профилем. Это дом 54/56 по Новослободской, он глядит окнами в мой родной «Собеседник», и как-то мне приятно думать, что мы с Николаевой работаем по соседству, хотя она и умерла за четыре года до моего рождения.
2
Она родилась 5 (18) июля 1911 года в семье сельской учительницы и юриста. Ее настоящая фамилия — Волянская, первая профессия — врач. Среди русских писательских профессий лидирует, кажется, именно эта: Чехов, Вересаев, Булгаков, Аксенов, Крелин, Лазарчук, Лукьяненко, но большинство названных врачей к медицине относились по-чеховски, то есть как к надоевшей законной супруге. Николаева, в отличие от прочих пишущих докторов, — врач по призванию, опытный, пятнадцать лет проработавший по специальности.
В первый раз она вышла замуж в двадцать лет, развелась три года спустя, а в тридцать седьмом ее бывшего мужа, партработника, взяли и год спустя расстреляли. Почти одновременно был арестован ее отец, которому повезло больше — он дожил до реабилитации. Николаева после их ареста была изгнана из аспирантуры Горьковского мединститута, это изгнание и почти всеобщее предательство она в «Битве» описала весьма подробно, потому что Тина Карамыш — вообще почти автопортрет, хоть и сильно улучшенный.
Николаева пошла преподавать в медучилище, а перед войной встретила второго мужа — прораба, с которым был у нее счастливый и трудный роман; расстались они, не прожив и года, а после войны он к ней вернулся, и еще пять лет они прожили вместе. Муж был красавец и силач — себя она красавицей отнюдь не считала и называла в стихах «толстушкой с большой косой». Это ему посвящены почти все ее военные стихи — «Ты не можешь погибнуть, пока я жива» и т. д. Николаева не была сильным поэтом, что говорить, но удачные строчки у нее случались, особенно когда она — как всякий прирожденный прозаик — обращалась к балладе: «Дым над кормой. Продохнуть невмочь: пламя в дверях кают. Всюду кричат, просят помочь, пули фанеру шьют. Друг на руках у меня хрипит, судорожно ворот рвет. Алая кровь на зарю летит, в небо из горла бьет».
Конечно, тут не без Тихонова — любимого ее поэта, о котором позже, но это, как ни крути, стихи. И за ними подлинный опыт: с 1941 года Волянская добивалась отправки на фронт. Поначалу ее не брали, поскольку она с детства страдала пороком митрального клапана, но уже в июле сорок второго она оказалась врачом на санитарно-транспортном судне, на нем из Сталинграда в Саратов вывозили раненых. А в октябре в газете «Горьковская коммуна» было напечатано письмо младшего лейтенанта Алексея Сухотина: «Пользуюсь случаем поблагодарить горьковского врача Волянскую и сестру Лену Прыгунову, которые работали на санпароходе „Композитор Бородин"... В ту ночь, как над санитарным пароходом кружились гитлеровские стервятники и бросали бомбы и строчили из пулемета, перед лицом смертельной опасности т. Волянская дала свой спасательный пояс раненым, хотя сама плавать не может. И когда все сошли на берег и попрятались в кусты, нас, четверых тяжело раненных, нести было нельзя, и мы остались на пароходе, но т. Волянская и Прыгунова Лена нас бросить отказались, хотя мы их и отсылали. Они всю ночь были с нами на пароходе, в опасности успокаивали нас и дали лекарство, от которого боли прошли и ударило нас в дремоту. <...> Т. Волянской и Прыгуновой прошу передать красноармейское спасибо!»
