Дмитрий Быков
КОНСТАНТИН СИМОНОВ
1
За сорок лет литературной работы Симонов написал десять томов стихов, прозы, публицистики и военных дневников. Осталось от всего этого не так уж много: книга военной лирики «С тобой и без тебя», еще примерно десяток очень ранних или предсмертных стихотворений, написанных во время внезапного возвращения к поэзии в конце семидесятых, две небольшие повести, талантливо экранизированные, и добрая слава первого публикатора «Мастера и Маргариты» (плюс, конечно, предисловия к нескольким возвращенным текстам — например, к дилогии Ильфа и Петрова, запрещенной специальным постановлением 1948 года). Симонов получил шесть сталинских премий, три — первой степени и три — второй. Со временем забылось, что он восстановил выставку «20 лет работы Маяковского» и защитил от травли Лилю Брик, что помогал ветеранам получить инвалидность и достать лекарства, что спас от забвения тысячи страниц военной истории, создав архив солдатских мемуаров. Забылось, впрочем, и то, что он поучаствовал в кампаниях против Зощенко (которого, однако, первым рискнул напечатать в «Новом мире» после известного постановления), а также против Пастернака (для начала отверг «Доктора Живаго» в бытность главой «Нового мира»). Забылось и то, что Коржавин назвал его главным либералом среди черносотенцев, и то, что его упорно и завистливо ненавидел Шолохов. Из десятка его пьес, особенно нравившихся Сталину и удостаивавшихся премий чаще всего, не уцелело, пожалуй, ничего — разве что сценарий фильма «Жди меня». И тем не менее имя Симонова навеки вписано в историю литературы — и, более того, в историю Второй мировой войны (а в эту историю, как показывает опыт, попасть куда трудней, чем в словесность). Он написал самое известное военное стихотворение плюс несколько бесспорных агитационных и лирических шедевров (интересно их императивное созвучие: «Жди меня» и «Убей его»). Его главный — согласно самооценке — текст «Живые и мертвые», трилогия, где сам автор выведен в образе военного корреспондента Синцова, выглядит сегодня половинчатой и несколько суконной по языку на фоне военной прозы Платонова, Гроссмана и даже открытого самим Симоновым Вячеслава Кондратьева. Зато уж «Двадцать дней без войны» и «Случай с Полыниным» — не в последнюю очередь благодаря великой экранизации Германа и хорошей Сахарова — живут и оставляют прекрасное впечатление. Симонова вряд ли сегодня назовут великим, но свое слово он сказал — не в последнюю очередь потому, что сумел создать принципиально новый авторский образ. Это не советский Хемингуэй, как пишут иногда, и не триумфальный офицер, напоминавший Сталину о блистательных золотопогонниках, и даже не героический военный корреспондент, чья роль на войне у Симонова иногда преувеличена. Образ Симонова сложней. Это возмужавший романтик, который пережил свою романтику; любовник, переросший свою любовь; отважный и последовательный вассал, переживший своего государя и отказавшийся от него отрекаться. Вот почему симоновское альтер эго в лучшей его военной прозе — прежде всего в повестях о Лопатине, названных в общем виде «Так называемая личная жизнь», — так сильно отличается от лирического героя «С тобой и без тебя», да и от Синцова в трилогии. Лопатин — такой неавантажный, неловкий, немолодой, в круглых очках, без тени офицерского лоска — по справедливому замечанию Никиты Елисеева, больше похож на Гроссмана или Платонова, чем на автора; ему все время стыдно за других и за себя, он всех жалеет, все понимает. Вот это и есть тема настоящего, зрелого Симонова: все пережить, все понимать и всем сохранять верность. Может, поэтому он так любил рыцарственного Маяковского, который так никогда и не предал прежнюю, чего уж там, ушедшую, много раз изменившую любовь. Честный солдат на службе у мертвого генерала, в мирное время. Когда война и любовь остались единственным, но безнадежно отошедшим воспоминанием. Конечно, Симонов был рожден для этой роли — в качестве имперского барда он невыносим, не Киплинг, чай, хотя и переводил его лучше многих. Киплинг — совсем иное дело. Дело не в том, что у него была другая империя или другой талант, больше и разнообразней симоновского. В конце концов, у Симонова было все, чтобы реализоваться по киплинговскому сценарию. Но тема Симонова — верность любви, Родине и власти именно вопреки всему. И потому его лирика трагичней киплинговской, а тема Родины звучит у него интимней: чего там, в поэзии они останутся наравне.
2
КОНСТАНТИН СИМОНОВ
1
За сорок лет литературной работы Симонов написал десять томов стихов, прозы, публицистики и военных дневников. Осталось от всего этого не так уж много: книга военной лирики «С тобой и без тебя», еще примерно десяток очень ранних или предсмертных стихотворений, написанных во время внезапного возвращения к поэзии в конце семидесятых, две небольшие повести, талантливо экранизированные, и добрая слава первого публикатора «Мастера и Маргариты» (плюс, конечно, предисловия к нескольким возвращенным текстам — например, к дилогии Ильфа и Петрова, запрещенной специальным постановлением 1948 года). Симонов получил шесть сталинских премий, три — первой степени и три — второй. Со временем забылось, что он восстановил выставку «20 лет работы Маяковского» и защитил от травли Лилю Брик, что помогал ветеранам получить инвалидность и достать лекарства, что спас от забвения тысячи страниц военной истории, создав архив солдатских мемуаров. Забылось, впрочем, и то, что он поучаствовал в кампаниях против Зощенко (которого, однако, первым рискнул напечатать в «Новом мире» после известного постановления), а также против Пастернака (для начала отверг «Доктора Живаго» в бытность главой «Нового мира»). Забылось и то, что Коржавин назвал его главным либералом среди черносотенцев, и то, что его упорно и завистливо ненавидел Шолохов. Из десятка его пьес, особенно нравившихся Сталину и удостаивавшихся премий чаще всего, не уцелело, пожалуй, ничего — разве что сценарий фильма «Жди меня». И тем не менее имя Симонова навеки вписано в историю литературы — и, более того, в историю Второй мировой войны (а в эту историю, как показывает опыт, попасть куда трудней, чем в словесность). Он написал самое известное военное стихотворение плюс несколько бесспорных агитационных и лирических шедевров (интересно их императивное созвучие: «Жди меня» и «Убей его»). Его главный — согласно самооценке — текст «Живые и мертвые», трилогия, где сам автор выведен в образе военного корреспондента Синцова, выглядит сегодня половинчатой и несколько суконной по языку на фоне военной прозы Платонова, Гроссмана и даже открытого самим Симоновым Вячеслава Кондратьева. Зато уж «Двадцать дней без войны» и «Случай с Полыниным» — не в последнюю очередь благодаря великой экранизации Германа и хорошей Сахарова — живут и оставляют прекрасное впечатление. Симонова вряд ли сегодня назовут великим, но свое слово он сказал — не в последнюю очередь потому, что сумел создать принципиально новый авторский образ. Это не советский Хемингуэй, как пишут иногда, и не триумфальный офицер, напоминавший Сталину о блистательных золотопогонниках, и даже не героический военный корреспондент, чья роль на войне у Симонова иногда преувеличена. Образ Симонова сложней. Это возмужавший романтик, который пережил свою романтику; любовник, переросший свою любовь; отважный и последовательный вассал, переживший своего государя и отказавшийся от него отрекаться. Вот почему симоновское альтер эго в лучшей его военной прозе — прежде всего в повестях о Лопатине, названных в общем виде «Так называемая личная жизнь», — так сильно отличается от лирического героя «С тобой и без тебя», да и от Синцова в трилогии. Лопатин — такой неавантажный, неловкий, немолодой, в круглых очках, без тени офицерского лоска — по справедливому замечанию Никиты Елисеева, больше похож на Гроссмана или Платонова, чем на автора; ему все время стыдно за других и за себя, он всех жалеет, все понимает. Вот это и есть тема настоящего, зрелого Симонова: все пережить, все понимать и всем сохранять верность. Может, поэтому он так любил рыцарственного Маяковского, который так никогда и не предал прежнюю, чего уж там, ушедшую, много раз изменившую любовь. Честный солдат на службе у мертвого генерала, в мирное время. Когда война и любовь остались единственным, но безнадежно отошедшим воспоминанием. Конечно, Симонов был рожден для этой роли — в качестве имперского барда он невыносим, не Киплинг, чай, хотя и переводил его лучше многих. Киплинг — совсем иное дело. Дело не в том, что у него была другая империя или другой талант, больше и разнообразней симоновского. В конце концов, у Симонова было все, чтобы реализоваться по киплинговскому сценарию. Но тема Симонова — верность любви, Родине и власти именно вопреки всему. И потому его лирика трагичней киплинговской, а тема Родины звучит у него интимней: чего там, в поэзии они останутся наравне.
2
