Наталья Молчанова, Павел Куприяновский "Бальмонт". Серия ЖЗЛ.
Читать фрагмент.
Читать фрагмент.
Показаны сообщения с ярлыком Бальмонт. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Бальмонт. Показать все сообщения
воскресенье, 30 марта 2014 г.
пятница, 8 марта 2013 г.
Дмитрий Быков: "Бальмонт — солнышко, самый чистый случай поэтического безумия в русской литературе — и притом счастливого, светлого безумия"
Источник
Дмитрий Быков
Бальмонт — солнышко, самый чистый случай поэтического безумия в русской литературе — и притом счастливого, светлого безумия. Перечитывать его трудно, поскольку удачных стихов мало, почти ни одного он не выдерживает до конца, посреди шедевра расцветает вдруг такая густая абракадабра, такой немыслимый провинциальный ляпсус, что хоть стой, хоть падай. Но всё вместе оставляет впечатление блаженного бормотания — или бормотания блаженного; какие-то мысли и состояния угадываются, но в общем все несется довольно диким, хоть и радостным хороводом. Вообще сходить с ума надо весело. У русской литературы в этом смысле печальная традиция — Успенский видел себя раздвоившимся на доброго «Глеба» и патологического «Иваныча», Есенину мерещился черный человек, Батюшков плакал и на всех обижался. Между тем есть другая традиция — нарастающее блаженство, творческая мощь, экстатические камлания. Вот Ницше, например, — он в безумии стал гораздо счастливее, чем в уме. Говорят, что такая эйфория, сознание творческого всемогущества, чаще всего сопутствует сифилису, это и у Томаса Манна описано, а в России все-таки чаще сходили с ума от пьянства, чем от сифилиса, отсюда и мрачный колорит бреда; мания преследования тоже многих подкосила — и чаще всего оказывалось, что подозрительность не напрасна: действительно ходили по пятам, действительно следили. Бальмонт — совсем иное дело: рыжий, сияющий, всегда в каком-то детском восторге. Попытка самоубийства на почве любви — и та пошла на пользу: год лежал с переломанными костями, за этот год понял, какое чудо жизнь, и родился как поэт.
Бальмонту — с легкой руки Ахматовой — приписывается легендарное «Почему я, такой нежный, должен на все это смотреть?!» — но ведь действительно нежный. Самоупоенный ребенок, ни на чем не могущий как следует сосредоточиться, восторженный, благодарный, впадающий вдруг в тоску, потом сразу в эйфорию, — он был, конечно, невыносим в быту, потрясающе смешные, хоть и беззлобные описания его парижских попоек оставил Волошин («Я хочу пи-кать! пи-кать!!»), — зато женщины, притом первые красавицы, его только что на руках не носили. Почему? — вероятно, потому, что ценят «чистоту порядка», как называл это Хармс: последовательность, искренность, самоотдачу. Что было, то было. Бальмонт себя не берег, потому и прожил долго, беспрерывно попадая в передряги; последние годы, когда он уже ничего не понимал, были, вероятно, самыми блаженными.
Изумительно, что эта чистая, беззлобная, пьяная душа особенно интенсивно вляпывалась в конфликты с властями: для любого государства он был бы не врагом, а городским сумасшедшим в химически чистом виде — но почему-то именно Россия с невероятным упорством его выталкивала, ссылала, судила и запрещала. Начинаю догадываться, что дело было именно в его непосредственности и человечности: сам руководитель эсеровской боевой организации Савинков-Ропшин не имел тут, кажется, такой богатой кредитной истории. Все-таки когда враг — это не так страшно, он понятен; а вот когда просто человек, с живыми реакциями, порывами, с детской непосредственностью поэтического отзыва, — это живой укор и вообще другой, принципиально неприемлемый способ душевной организации. Чего вообще бороться с поэтами? Но для русской государственности поэт опасней террориста, а ребенок — бомбиста: именно потому, что все здесь держится на злобе и паучьей серьезности, а у Бальмонта этого совершенно нет. И «Злые чары» написаны как раз в политической эмиграции, когда эти самые злые чары распространились над страной, как в лучшие николаевские (палкинские) времена.
Велик был контраст между пятым и шестым годами! В пятом самодержавие пятилось, сдавало назад, даровало манифест, каялось, выражало готовность к диалогу. В шестом оно уже всерьез давило революцию, щедро сажало, большевики и эсеры кричали, что интеллигенция слила протест, — в общем, реакция уже помаленьку расправляла совиные крыла, чтобы превратить следующее десятилетие в сплошной бал вампиров. Горький успел уехать, Бальмонт в новогоднюю ночь, 31 декабря 1905 года, бежал в Париж — сразу после разгрома московского восстания. Он говорил потом, что в нем участвовал, — хотя в чем и как он мог участвовать? Ходил, смотрел, подпрыгивал, кусал кулаки, выкрикивал непонятное и азартное... Тем не менее арест случился, хотя и не его, а сборника: «Злые чары» были изъяты за богохульство. Там был невинный стишок «Пир у сатаны» и вполне нейтральная на общем символистском уровне декларация «Будь проклят Бог» — глупость, конечно, но Ницше и похуже вещи писал, и ничего ему не было. Бальмонт потом переиздавал книгу без этих стихов, ничего она не потеряла. Впрочем, его способность влипать в конфликты была поистине удивительна — он ведь еще в 1901 году за участие в демонстрации против набора студентов в армию попал в трехлетнюю ссылку (вина усугублялась стихотворением «Маленький султан» — про Николая II). Ссылка была нестрогая, он отделался Парижем и Лондоном, но все равно неприятно. Арест «Злых чар» подействовал на него угнетающе, до 1913 года (романовской «амнистии») он в Россию не возвращался, а в двадцатом выехал уже навсегда.
Дмитрий Быков
Бальмонт — солнышко, самый чистый случай поэтического безумия в русской литературе — и притом счастливого, светлого безумия. Перечитывать его трудно, поскольку удачных стихов мало, почти ни одного он не выдерживает до конца, посреди шедевра расцветает вдруг такая густая абракадабра, такой немыслимый провинциальный ляпсус, что хоть стой, хоть падай. Но всё вместе оставляет впечатление блаженного бормотания — или бормотания блаженного; какие-то мысли и состояния угадываются, но в общем все несется довольно диким, хоть и радостным хороводом. Вообще сходить с ума надо весело. У русской литературы в этом смысле печальная традиция — Успенский видел себя раздвоившимся на доброго «Глеба» и патологического «Иваныча», Есенину мерещился черный человек, Батюшков плакал и на всех обижался. Между тем есть другая традиция — нарастающее блаженство, творческая мощь, экстатические камлания. Вот Ницше, например, — он в безумии стал гораздо счастливее, чем в уме. Говорят, что такая эйфория, сознание творческого всемогущества, чаще всего сопутствует сифилису, это и у Томаса Манна описано, а в России все-таки чаще сходили с ума от пьянства, чем от сифилиса, отсюда и мрачный колорит бреда; мания преследования тоже многих подкосила — и чаще всего оказывалось, что подозрительность не напрасна: действительно ходили по пятам, действительно следили. Бальмонт — совсем иное дело: рыжий, сияющий, всегда в каком-то детском восторге. Попытка самоубийства на почве любви — и та пошла на пользу: год лежал с переломанными костями, за этот год понял, какое чудо жизнь, и родился как поэт.
Бальмонту — с легкой руки Ахматовой — приписывается легендарное «Почему я, такой нежный, должен на все это смотреть?!» — но ведь действительно нежный. Самоупоенный ребенок, ни на чем не могущий как следует сосредоточиться, восторженный, благодарный, впадающий вдруг в тоску, потом сразу в эйфорию, — он был, конечно, невыносим в быту, потрясающе смешные, хоть и беззлобные описания его парижских попоек оставил Волошин («Я хочу пи-кать! пи-кать!!»), — зато женщины, притом первые красавицы, его только что на руках не носили. Почему? — вероятно, потому, что ценят «чистоту порядка», как называл это Хармс: последовательность, искренность, самоотдачу. Что было, то было. Бальмонт себя не берег, потому и прожил долго, беспрерывно попадая в передряги; последние годы, когда он уже ничего не понимал, были, вероятно, самыми блаженными.
Изумительно, что эта чистая, беззлобная, пьяная душа особенно интенсивно вляпывалась в конфликты с властями: для любого государства он был бы не врагом, а городским сумасшедшим в химически чистом виде — но почему-то именно Россия с невероятным упорством его выталкивала, ссылала, судила и запрещала. Начинаю догадываться, что дело было именно в его непосредственности и человечности: сам руководитель эсеровской боевой организации Савинков-Ропшин не имел тут, кажется, такой богатой кредитной истории. Все-таки когда враг — это не так страшно, он понятен; а вот когда просто человек, с живыми реакциями, порывами, с детской непосредственностью поэтического отзыва, — это живой укор и вообще другой, принципиально неприемлемый способ душевной организации. Чего вообще бороться с поэтами? Но для русской государственности поэт опасней террориста, а ребенок — бомбиста: именно потому, что все здесь держится на злобе и паучьей серьезности, а у Бальмонта этого совершенно нет. И «Злые чары» написаны как раз в политической эмиграции, когда эти самые злые чары распространились над страной, как в лучшие николаевские (палкинские) времена.
Велик был контраст между пятым и шестым годами! В пятом самодержавие пятилось, сдавало назад, даровало манифест, каялось, выражало готовность к диалогу. В шестом оно уже всерьез давило революцию, щедро сажало, большевики и эсеры кричали, что интеллигенция слила протест, — в общем, реакция уже помаленьку расправляла совиные крыла, чтобы превратить следующее десятилетие в сплошной бал вампиров. Горький успел уехать, Бальмонт в новогоднюю ночь, 31 декабря 1905 года, бежал в Париж — сразу после разгрома московского восстания. Он говорил потом, что в нем участвовал, — хотя в чем и как он мог участвовать? Ходил, смотрел, подпрыгивал, кусал кулаки, выкрикивал непонятное и азартное... Тем не менее арест случился, хотя и не его, а сборника: «Злые чары» были изъяты за богохульство. Там был невинный стишок «Пир у сатаны» и вполне нейтральная на общем символистском уровне декларация «Будь проклят Бог» — глупость, конечно, но Ницше и похуже вещи писал, и ничего ему не было. Бальмонт потом переиздавал книгу без этих стихов, ничего она не потеряла. Впрочем, его способность влипать в конфликты была поистине удивительна — он ведь еще в 1901 году за участие в демонстрации против набора студентов в армию попал в трехлетнюю ссылку (вина усугублялась стихотворением «Маленький султан» — про Николая II). Ссылка была нестрогая, он отделался Парижем и Лондоном, но все равно неприятно. Арест «Злых чар» подействовал на него угнетающе, до 1913 года (романовской «амнистии») он в Россию не возвращался, а в двадцатом выехал уже навсегда.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)