Дмитрий Быков: "Говорить о Льве Гумилеве именно в писательской галерее вполне логично, поскольку он и есть в первую очередь фантаст, создатель увлекательных и стимулирующих концепций"

Источник
Дмитрий Быков

ЛЕВ ГУМИЛЁВ

1

Говорить о Льве Гумилеве именно в писательской галерее вполне логично, поскольку он и есть в первую очередь фантаст, создатель увлекательных и стимулирующих концепций, которые, может, и не имеют отношения к науке, но заставляют заниматься ею поколения любознательных детей, вовремя все это прочитавших. Идеи, вдохновлявшие Стругацких — теория воспитания, допустим, или вертикального прогресса,— на самом деле даже не сформулированы толком, но это не мешает им уже полвека горячо обсуждаться, причем не только в книгах, а и в читательских застольях. Гумилева следовало бы рассматривать в одном ряду со Снеговым, Ефремовым, Даниилом Андреевым, Эвальдом Ильенковым, Георгием Гачевым, Дмитрием Паниным, чья теория густот и пустот в свое время вполне серьезно обсуждалась в перестроечных телепрограммах; в уродливых — но и феноменально интересных, почти лабораторных — условиях советского социума чуть не каждый самородный мыслитель, от сельских чудаков до младших научных сотрудников, имел «всеобщую теорию всего». Последний случай, уже на излете советской эпохи,— энергоэволюционизм Михаила Веллера, в котором, по-моему, есть отличные идеи. Все это попытки объяснить мир, не опираясь ни на религию (в сущности, лишь подменяющую ответы), ни на советский примитив вроде марксизма. Большинство авторов отчетливо сознавали умозрительность и недоказуемость своих теорий — да ведь и в каких условиях они создавались! — а потому предпочитали облекать их в художественную форму, почему в позднем СССР и процвел жанр научного (иногда — научно-фантастического) романа, в диапазоне от «Розы мира» до «Лезвия бритвы».
Есть еще одна, толком не исследованная, но чрезвычайно интересная и сложная тема. Думаю, о ней еще будут написаны тома — спешу указать это продуктивное направление: философское творчество советских лагерников. В тюрьме и лагере надо было, во- первых, как-то спасти мозг от распада и деградации, а во-вторых — хоть самому себе объяснить то ужасное и беспрецедентное по масштабу, что происходило вокруг. Это не только личный арест и даже не только советские репрессии, но и война, и упадок гуманизма, и фашизм, и русская революция — иными словами, в лагерях, в переполненных лубянских камерах, в вагонах, везде, где могла между собой общаться старая и новая советская интеллигенция, от академиков до студентов, кипели фантастические по интенсивности дискуссии, рождались абсурдные и, быть может, гениальные гипотезы. Даниилу Андрееву в камере Владимирского централа являлись, по его собственному признанию, величайшие злодеи и святые, он переживал «грандиозный мистический опыт». Мировоззрение Солженицына, попавшего в шарашку правоверным советским офицером, и Шаламова, попавшего на Колыму обычным советским очеркистом, сформировалось под невыносимыми давлениями и в непредставимых условиях — и отпечаток этих условий лежит на всем, что каждый из них проповедовал. А сколько таких теорий осталось никому не известным, погребенным под снегами и песками!

Естественно, выдумывались эти всеобъясняющие версии без контакта с официальной наукой, в изоляции от науки западной, чаще всего без права пользоваться библиотекой, и потому автор оперирует теми фактами, которые помнит, а на смежные дисциплины смотрит с точки зрения той единственной, которую знает профессионально. Скажем, Панин — инженер, имеющий некоторое (дилетантское, впрочем) представление о современной физике: он выдумывает свою теорию густот, пересказать которую выше человеческих сил. Цитирую изложение ее в статье Романа Южакова: «Предлагаемое Паниным новое мироустройство — «Держава созидателей» — основывается в первую очередь на строгом этическом контроле, самоограничении и на предложенной автором «политэкономии на энергетическом уровне», т. е. на законе сохранения энергии. <...> События в микромире позволяют установить в нем особое пространство, условно называемое пространством X, в котором присутствуют частицы и густоты, но нет процессов сгущения и разрежения. Некоторые загадочные явления микромира необъяснимы с помощью механических или электрических моделей и их разгадка может скрываться в способности пространства X и времени X к сжатию. Время определяется Д.М.Паниным как единство, в котором пространство образует форму, а содержанием являются «факторы скорости» густот, находящихся в пространстве данного единства». По-моему, это грандиозная белиберда, но очень может быть, что в будущем так оно и окажется. Аналогичную Всеобщую Теорию Всего построил несчастный режиссер Павел Петров-Бытов («Каин и Артем», «Пугачев»), чья история болезни излагалась в учебнике психиатрии И.Ф.Случевского — настольной книге любопытных советских подростков (по приводимым там стенограммам шизофренических бредов Рената Литвинова училась писать). Петров-Бытов оказался в психушке вполне здоровым — ну, может, не вполне, поскольку вряд ли здоровый человек в 1949 году написал бы Сталину письмо о том, как все ужасно в советской кинематографии и вообще; но после помещения в психушку возникла у него мысль, что материя проницаема мгновенно и что это есть главный закон физического мира. По-моему, это великое открытие стоит панинских густот. Эту замечательную историю вспоминает Лев Лосев в статье «Иосиф Бродский. Предисловие» (из антологии Кузьминского «Голубая лагуна») — и замечает, что если вдуматься, то да, материя действительно проницаема мгновенно... (Он еще застал Петрова-Бытова выпущенным из психушки после смерти Сталина, работающим на «Леннаучфильме» и рассказывающим о своем открытии посетителям Дома кино.)

Все эти универсальные теории, густоты, жругры, уицраоры, пассионарии, субэтносы, космологии духа, плюс ефремовская версия будущего — и есть в некотором смысле «материя проницаема мгновенно», только в каждом отдельном случае на теорию решающим образом влияет первоначальная профессия ее творца. В сущности, ведь и «новая история» Фоменко и Носовского — не что иное, как математика, спроецированная на историю: принцип сокращения дробей, доведенный до абсолютной редукции повторяющихся событий. Для мистика, мечтателя, эзотерика Даниила Андреева весь мир есть грандиозная мистерия, для философа Ильенкова цель мироздания — сделать всю материю мыслящей, а для историка и археолога Льва Гумилева, специалиста по Средней Азии,— на всю мировую историю ложатся тени кочующих степняков, и все ее закономерности он определяет как номадист. И рассматривать теорию Гумилева стоит именно как великолепный цикл исторических фэнтези, поскольку и написано все очень увлекательно. Вряд ли кто-то сегодня станет всерьез анализировать эстетическую теорию Ивана Ефремова, но «Лезвие бритвы» и «Час быка» живут как прекрасная литература. Такое же будущее ждет — не вечен же нынешний откат в паранауку и прочее средневековье! — «пассионарную теорию этногенеза», изложенную ее автором в 11 бестселлерах, из которых главный, по собственному его мнению, «Этногенез и биосфера земли».

Сергей Беляков о своей книге "Гумилёв, сын Гумилёва"

Перемены
«Европа надоела до чертиков». Критик Сергей Беляков, автор книги «Гумилев, сын Гумилева» о своем исследовании
Октябрь 27th, 2012
АВТОР: Владимир Гуга
История – это выгодный бизнес. Новые исторические теории и их развенчания появляются с завидной регулярностью. Одни потребители охотно заглатывают наживку сенсации, другие ее отторгают. В результате горячие умы варятся в котле дискуссий, а подстрекатели скандалов стригут купоны. Книга Сергея Белякова не относится к категории «утка». Но она точно станет «красной тряпкой» для всех гумилевоманов, посягнув на их «святая святых» – идею «евразийства».

Владимир Гуга: Лев Николаевич Гумилев – фигура очень яркая. У любителей и знатоков истории его судьба и учение вызывают как негативные, так и позитивные эмоции. Так или иначе, имя Гумилева у всех на слуху. Не слишком ли самонадеян ваш поступок? Написать книгу о Льве Гумилеве — это все равно, что написать книгу, ну, скажем, о Наполеоне Бонапарте. Реакция, скорее всего, будет негативная, просто в силу того, что «какой-то» молодой исследователь взялся за то, за что опасаются браться маститые ученые. Представьте себе такую картину – на столе стоит торт. Голодные люди ходят вокруг и облизываются, но все боятся отрезать себе кусок. И вдруг самый молодой, этакий выскочка, «цапает» себе центральную, самую большую розу из крема. Как на это реагировать?

Сергей Беляков: Значит так: я – самый маститый ученый в гумилевоведении. Если вы мне покажете какого-нибудь другого подобного специалиста по Гумилеву, я буду очень рад. Нет, есть, конечно, ученики Гумилева, которые отлично знают и жизненный путь Льва Николаевича, и его теорию этногенеза. Но никто из них не написал полную биографию этого ученого. Возможно, счастье работать долгие годы с Гумилевым заменило им счастье запечатлеть его жизненный и научный путь на бумаге. Конечно, они будут недовольны этой книгой, потому что она разрушает тот «прекрасный» образ Гумилева, который возник и стойко держится в сознании поклонников. В книге много критики его «тюркофильства», которое обычно называют «евразийством». На мой взгляд, эта его любовь к народам Центральной Азии привела к многочисленным ошибкам, передержкам, которые в значительной степени и подорвали его репутацию как ученого. Именно по этой причине многие серьезные ученые смотрят на него скептически. Один мой знакомый, математик, кстати, сказал, что для многих образованных читателей Гумилев – мягкий вариант Фоменко (имеется в виду автор скандально-известной «Новой хронологии», математик Анатолий Фоменко, — В.Г.). Не случайно Лев Данилкин в своей рецензии посетовал, что я не сопоставил Гумилева и Фоменко. Хотя, что у них общего? Ничего. Но в сознании российских интеллектуалов эти имена связаны. И это говорит, к сожалению, о многом. В результате к фантазиям Фоменко приравниваются серьезные работы Гумилева. Но в отличие от Фоменко, Гумилев, прежде всего, историк. И историком всегда оставался. Это очень важно. А что касается ученых-гумилевоведов маститых и не маститых… Я уже двадцать лет читаю одно и то же: попытки выделить новый пассионарный толчок, определить «источник» пассионарности… Но все это, как правило, делается на уровне любительском. Чтобы связать теорию этногенеза с естественными науками, нужны не любительские исследования, а нужна настоящая, серьезная работа научных институтов. Такая работа никогда не проводилась. В ней необходима помощь историков. А среди историков сторонников теории Гумилева, кроме себя самого, я не знаю.

В.Г.: Вы сейчас сказали, что тюркофильство Гумилева отвратило от него много интеллектуалов. А чем это тюркофильство так уж плохо?