О романах Кантора и Фигля-Мигля

Источник
Писатель Вадим Левенталь — о загадочном лауреате премии «Национальный бестселлер»
Второй раз в конкурсе «Нацбеста» побеждает петербургский автор, первый раз — женщина, а книга, опубликованная под дурацким псевдонимом, побеждает в серьезной премии впервые вообще в истории русской литературы. Победа столь же неожиданная, сколь и шокирующая. Если бы в «Нацбесте» устраивали тотализатор, человек, поставивший на Фигля-Мигля, озолотился бы. Всем было очевидно, что премия должна достаться Максиму Кантору за «Красный свет», — а вот поди ж ты.
Говорят, будто выбор между Кантором и Фиглем-Миглем — это выбор между содержанием и формой. Как будто «Красный свет» — это важно, про что, и неважно, как написано, а «Волки и медведи» — книга ни про что, но написанная зато изысканно. Это очень далеко от истины. Как потому, что Кантор вовсе не так просто пишет, так и потому, что Фигль-Мигль, безусловно, писатель вовсе не литературы о литературе. В действительности «Волки и медведи» — роман о политике, или, точнее, о политическом, об измерении политического.
Более того — у «Красного света» и «Волков и медведей» просто много общего. Прежде всего — презрение к тому способу не думать ответственно об истории и политике, который стал почему-то называться либеральным мышлением. Вообще — к любому тусовочному мышлению. Призыв (прямой — у Кантора и имплицитный — у Фигля-Мигля) принять на себя полную индивидуальную ответственность за каждый акт осмысления реальности. «Идиотский» псевдоним, насколько я могу понять, нужен автору «Волков и медведей», чтобы, так сказать, плюнуть в лицо официальной литтусовке с ее дресс-кодом и корочками союзов писателей. Но не тем же ли самым занимается и Максим Кантор, только по отношению к художественной среде, хотя бы в «Учебнике рисования», а частично, конечно, и в новом романе?
Формально дилогия «Щастье»–«Волки и медведи» — о будущем, о постапокалиптическом Петербурге. Но совершенно очевидно, что автор думает о нашей современности. О Европе, на которую так похож автономный и богатый центр со своей выборной англо-саксонской демократией. О России, на которую так похожи окраинные районы со всем своим ментовским беспределом. При этом благообразные руководители центра оказываются теми еще сволочами, а железный канцлер Охты Николай Павлович (имя и отчество, разумеется, не случайны) — едва ли не самым симпатичным персонажем романа.

Максим Кантор пишет историю искусств

Максим Кантор пишет историю искусств
Максим Кантор
Начал писать историю искусств; буду писать - как Плутарх или Костомаров - историю, состоящую из биографий. Такие примеры бывали и в написании истории искусств. Наметил сорок главных героев - за год напишу книгу.
1.Арльский период мировой истории. Ван Гог
2.Гоген: собор в океане

Дмитрий Быков о новых книгах Виктора Пелевина и Максима Кантора

Дмитрий Быков о новых книгах Виктора Пелевина и Максима Кантора

Виктор Пелевин "Batman Apollo"

Максим Кантор "Красный цвет"
Зависть к тем, кто оказался на стрежне истории — заслуженно или незаслуженно, эта самая история разберется — могла бы стать превосходной романной эмоцией. Но для этого не надо прикрывать свою эмоцию ни марксизмом, ни буддизмом, ни гламурной дискурсивностью."

Читать здесь

"Было такое определение: «деревенская проза» – как будто в России есть какая-то проза, помимо деревенской"

Перемены

Максим Кантор Привычное дело

Умер Василий Белов, его называли писателем-деревенщиком. Было такое определение: «деревенская проза» – как будто в России есть какая-то проза, помимо деревенской. Чтобы уравновесить «деревенщиков» выдумали «городскую» прозу – хотя таковой в России сроду не было по той элементарной причине, что никогда не было городского уклада. То есть можно было томиться душой в каменном колодце, можно было ужаснуться и поразиться размаху петровского строительства, можно было карикатурить свет и продажность чиновников, – а вот за любовью ехали в деревню. «Чёрная роза в бокале аи» – это не городская жизнь, это декадентская открытка. Но когда для души, надо написать – то «река раскинулась, течёт грустит лениво и моет берега». Не было никакого специального «городского» уклада у Трифонова или Ахмадулиной, была растерянность обиженных служащих. Городские писатели в России имеются: это Достоевский и Гоголь, но их идеал – крестьянский. А уж про других и говорить нечего: Толстой, Чехов, Лесков, Пушкин, Тургенев, Есенин, Шукшин – это деревенская литература в самом чистом виде. Россия вообще была страной деревенской, то есть крестьянской; это качество из неё старательно выкорчевывали – Столыпин, Троцкий, Гайдар – выкорчёвывали ради некоей высшей идеи: прогресса. Хотя зачем и куда торопиться, внятно объяснить не могли. Но в том сезоне носили этот фасон, и им хотелось, чтобы было как в лучших домах. Когда уничтожили деревню полностью, то выяснилось, что деревня есть жизненно важный орган в теле страны – и без деревни Россия не живёт. Городской культуры, которой жива Европа, в России почти не было – не было сотен независимых городов, не было ни замков, ни университетов, ни миннезингеров, ни городских площадей, ни бродячих театров, ни университетских школяров. Это отнюдь не значит, что не было культуры. Это значит, что культура иная. Было другое, своё, совершенно особенное – то, что Лермонтов даже и определить толком не смог, пытаясь описать свою странную любовь к отчизне. Народа стеснялись русские романтики: отечественные мужики не слагали упоительных германских баллад. Мужиков стеснялись живописцы, придавая им лирично-пейзанский вид. И родственного чувства к мужику стеснялись почти все, кроме Толстого, – и хотели взамен своей, мужицкой, обрести прогрессивную городскую культуру, но толком не знали, какой именно городской культуры им надобно. А в результате никакая не прижилась: ни петровская, ни сталинская, ни брежневская. Появился синтетический продукт городской культуры и сегодня, но любить в нём нечего – полиэтиленовая культура не создала героя, не слепила образа, не имеет лица. А «крест и тень ветвей» потеряли. И даже не понимаем толком, что именно потеряли. У Белова есть отчаянная страница: Иван Африканович сидит на могиле жены, которой при жизни внимания оказывал мало, и мужика «пластает горе» – без жены, как выяснилось, жизни нет. Эта сцена в точности воспроизводит (интересно, думал ли об этом Белов) стих Исаковского, в котором солдат возвращается с фронта на могилу жены Прасковьи. Неважно, что солдат пришел с войны, а Иван Африканович – пьянствовал; уж как у кого вышло. Важно то, что главное было рядом, но жизнь прошла, и не случилось встретиться. И зачем жил – непонятно. Непонятно: за что воевал – если дома погост. Непонятно: за что пил – если, протрезвев, пришёл на могилу. Непонятно, зачем строили лишнее – если при этом убили главное. Так именно произошло с нашей страной. Другая повесть у Белова называется «Всё впереди»; мало есть на свете столь точных пророчеств. Повесть эту считали вульгарным пасквилем на прогресс. В книжке описывается, как патриархальную любовь променяли на ничтожную городскую дрянь. Тогда (это написано лет тридцать пять назад) казалось, что характеры ходульны, а конфликт неубедителен. В книге описаны фарцовщики и прощелыги, которые Родину променяют на пёструю дрянь – это выглядело как агитка. Однако всё произошло именно так, как описал Белов – и с тысячекратным увеличением. Действительно, всё, что любили, потеряли – взамен получили много пёстрой дряни. Впрочем, терять – для России дело привычное.

Русский экзистенциализм: Владимов, Ерофеев, Зиновьев, Шаламов, Платонов, Кормер

Перемены
Максим Кантор

1. Лучшим русским романом последнего времени я считаю «Три минуты молчания» Георгия Владимова. Это книга о рыбаках в Северном море. Начинается роман с изложения жизни на берегу: драки, пьянки, случайные связи. Герой подкопил деньжат, хотел было списаться на берег – но деньги украли; опять пришел наниматься в матросы. Теперь снова полгода в море, а потом пьянка на берегу. Про команду, которая сплошь из таких же матросов – написана книга. Интересна переписка Владимова с Солженицыным по поводу романа. Солженицын начал читать - и бросил. Написал автору (цитирую по памяти): мол, я-то надеялся, что Ваш герой понял, что будущее России на земле. Сушу надо обустраивать, Россия не морская держава! А Вы опять героя в море послали – читать неохота: зачем нам Джек Лондон. Они друг друга не поняли, Солженицын от книги отмахнулся, а Владимов объяснить Солженицыну не сумел. Книга как раз про сушу, на которой ничего сделать нельзя. Не получается у героев на суше: их обманывают, дурят – и они спиваются. Они люди неплохие, но пронырливая жизнь на берегу пробуждает в них самое скверное. У них не получается создать семью, компанию, общество. Владимов показывает десяток биографий – все дрянные. Не устроившись на земле, люди выходят в море, и вот в море-то они – команда. Они поначалу бранятся – земное еще не отпускает их; и вдруг закон общего дела их собирает воедино. Теперь это люди высшей пробы, готовые заслонить друга в беде, отдать жизнь за товарища. Даже когда они терпят бедствие (в судне пробоина), у них хватает отваги прийти на помощь другому тонущему кораблю. Береговая жизнь кажется в море нереальной, не идет в сравнение с морской жизнью. Но мелочное уродство берегового быта – не отпускает. Чуть что – из моряков лезет земная сущность, как вата из дырявого матраса: один вынашивает план зарубить жену топором за измену, за другим какое-то темное дело, третий ненавидит семью, к которой привязан тремя детьми, и так далее. Они заговаривают о сухопутных проблемах и делаются ничтожными; берутся за снасти – и снова распрямляются. Метафора «земное - преходящее» звучит в полную силу; так устроена жизнь этих людей: от суетного – к общему делу, - и обратно, в суету. Но не так ли устроена и вся история нашего Отечества? В данном сценарии заключается исторический цикл России: война и революция, т.е. время, когда народ обретает общее дело в беде - и бытовое неравенство в мирное время. Эта цикличность, ввергающая народ то в самую актуальную для мира историю, то выбрасывающую из мировой истории вовсе – и передана Владимовым в метафоре моря и суши. Сколько твердили про Россию, будто страна выпала из истории; однако истории ХХ века не существует без СССР – хотя, впрочем, это и не отменяет того факта, что жизнь в России уродлива. Историческая судьба у русских людей есть, а вот собственной судьбы нет. Эта коллизия и описана Владимовым на примере жизни рыбаков. То, что Солженицын потребовал от рыбаков обустройства суши, характерно для автора «Красного колеса»: он мечтал именно о прогрессивном застое – о монархии образца Алексея Михайловича, в которой рыбакам нашли бы подходящую работу. Владимов же показал пульсирующую жизнь русской истории: жизнь народа, который творит историю от тоски – как пьет водку. В экстремальных условиях эти сомнительные граждане становятся единым народом, единым коллективом, у них появляется философия общего дела – вот так делается история. Но едва пора испытаний заканчивается, как им надо создавать стабильную жизнь, «обустраивать Россию». И тогда простые люди попадают в кабалу к жадным и подлым, поскольку плана строительства общества равных в России нет. Люди привыкли к ответственности на корабле, в лагере и в окопе, а больше нигде нет равенства. Моряки на суше (читай: люди в мирное время) обречены: приобретать и копить они не умеют. Люди злятся, когда у них забирают последнее, их обманывают закономерно, поскольку строят не общий корабль (ковчег), а частные хоромы. Люди готовы на подвиг каждый день, а подвига каждый день на суше не требуют: каждый день просто надо кланяться и ловчить, этого они не умеют. Про такую судьбу народа написана книга. Мне представляется, что этот морской роман похож на песни Высоцкого, на книгу “Зияющие высоты” Александра Зиновьева и на поэму “Москву – Петушки” Венедикта Ерофеева. Все эти произведения про одно и то же – про безоглядный, отчаянный путь с прямой спиной. История России создается противоестественным путем – походом алкоголика в Петушки, походом на дырявом корабле в Баренцево море, отчаянной смелостью доктора философии, который решает стать Гомером. Эти книги – родственники. “Я не боюсь вас. Смотрите, я иду на вас в полный рост”, – такую фразу, достойную Сирано, говорит герой зиновьевских “ Зияющих высот”, персонаж по прозвищу Крикун. И такую же фразу мог бы сказать герой Владимова, матрос Сеня Шалай. И алкоголик Веничка, идущий с прямой спиной от Москвы к Петушкам, говорит то же самое. Так говорит любой из героев Высоцкого: “спины не гнул, прямым ходил”. Эти люди похожи прямотой на статуи Джакометти – вот так и стоят, проглотив аршин; и не кланяются, потому что не умеют. Это все люди, живущие навылет, живущие наотмашь; они идут в полный рост и не боятся быть вровень с историей. У них иначе не получается. У Пастернака есть (родственное скульптору Джакометти) определение людей и города в поэме «905 год»: …Так у статуй, утративших зрячесть, Пробуждается статность – Он стал изваяньем труда Сегодня, когда город и люди стали воплощением торговли и обмена, статуи исчезают: прямота статуи олицетворяет труд, а чтобы успеть на бирже – с прямой спиной не походишь. Но на войне и в работе это нужное качество. И труженик Веничка идет в Петушки как на смертный бой, отдает жизнь на войне с российским угодливым бытом. 2

День за днём: март 2012

  У нас начались весенние каникулы! В этом году какие-то удивительно длинные, почти две недели.
   А я всё учусь! Неделю назад завершила своё обучение на замечательном дистанционном курсе       "Основы работы в СДО Moodle" образовательного портала "Мой университет".  Сейчас стала ученицей на дистанционном курсе "Новые возможности мультимедийной презентации" образовательного портала "Мой университет".
   Ученики из 9А, 10А, 11Б классов приняли участие в городском творческом конкурсе «Моя будущая профессия», они написали вполне приличные сочинения. Также готовимся к городскому конкурсу чтецов "Пою моё Отечество...". Обрадовали результаты городской викторины "Это лёгкое имя - Пушкин", которую проводила библиотека профкома ОАО "Северсталь": 4 ученицы из 8В и 11А  классов получили диплом I степени и хорошие призы, у 2 девочек из 9А класса дипломы III степени.
  Успела я и познакомиться с интересными книгами.  Очередное творение моего любимого Максима Кантора - сборник рассказов и публицистики "Совок и веник". Как обычно, умно, остроумно, иронично (мягко говоря).
   Захватила книга нобелевского лауреата по литературе Дорис Лессинг "Кошки", в которой она рассказывает о своих отношениях с домашними кошками.
    Прочитала последний незаконченный роман Василия Аксёнова "Ленд-Лизовские", посвящённый военному детству. Я люблю замысловатый стиль этого писателя, жаль, что ему удалось написать только треть романа.
   Дошли, наконец, руки до книг Найо Марш об английском следователе Родерике Аллейне. Детективы "Игра в убийство" и "Чернее некуда" оказались вполне читабельны и увлекательны.
   "The Телки два года спустя, или Videoты" Сергея Минаева является продолжением истории про "золотого мальчика" Андрея Миркина. Книга, конечно, на любителя.
  3 марта 2012 года в концертном зале Училища искусств и художественных ремесел им. В. В. Верещагина состоялся прекрасный концерт «А песня русская жива!», посвященный 95-летию со дня рождения народной артистки СССР Нины Константиновны Мешко. В концерте принимали  участие Губернаторский оркестр русских народных инструментов под управлением Галины Перевозниковой, заслуженная артистка России Татьяна Петрова (Москва), солисты Государственного академического Северного русского хора : Татьяна Пахова, Татьяна Хвастунова, Екатерина Харламова, Татьяна Гаевская, Пелагея Пугачева (Архангельск), лауреаты   конкурсов: Александр Василенко, Галина Марфина. Концерт очень понравился!
   Побывала на удивительной выставке вышитых картин "Серебряные пяльцы" в библиотеке профкома ОАО "Северсталь". Глаз не оторвать!
   В Историко-краеведческом музее посетила выставку "За веру! За честь! За Отечество!", где собраны экспонаты, связанные с историей Литовского полка.
   В Выставочном зале работает экспозиция Майи Гусариной под названием "Женские мечты" (г. Рыбинск). На выставке представлены отличные живописные и графические работы художницы.
  В Художественном музее открылась интересная  выставка творческих работ студентов Череповецкого училища искусств и художественных ремесел "Японская весна". Представлены живопись, графика, инсталляция, японская кукла.  Проект посвящен первой годовщине со дня землетрясения и цунами, которое обрушилось на восточное побережье Японии в марте 2011 года.  
   Кстати, многосерийный фильм с Делоном "Фрэнк Рива" досмотрели, плюс несколько документальных фильмов о животных. Увлеклись старым сериалом "Перри Мейсон" по романам Гарднера.

Моя книжная полка: Максим Кантор

Всего лишь год назад познакомилась с творчеством знаменитого художника и писателя Максима Кантора. Теперь он входит в число моих любимых авторов. Ироничный, умный, злой (и правильно), саркастичный, очень образованный. Рекомендую его книги любителям хорошей литературы!
Моя рецензия
Официальный сайт: http://www.maximkantor.com/

• "В ту сторону".
• "Пустырь. Атлас".
• "Вечер с бабуином".
• "Учебник рисования. В 2 томах".     
• "Совок и веник".                                                                                      
• "Советы одинокого курильщика. Тринадцать рассказов про Татарникова".
• "Медленные челюсти демократии".
• "Одного достаточно".
• "Дом на пустыре".
• "Красный свет".
• "Хроника стрижки овец".
• "Стратегия Левиафана".

Максим Кантор

Источник
Художник и писатель Максим Карлович Кантор, сын известного философа Карла Кантора, внук испаноязычного драматурга, брат философа Владимира Кантора, родился в Москве в 1957 году. С детства общался с Александром Галичем, Наумом Коржавиным, Владимиром Кормером, Мстиславом Ростроповичем, Александром Зиновьевым. В 1975 году он поступил в Московский полиграфический институт. Начинал он как художник-портретист: «Прежде всего я хотел отдельности. Я не хотел сцен, я не хотел натюрмортов, я не хотел пейзажей, я хотел отдельного пребывания». Тематика его произведений была настолько «на грани», что на ХV Молодежной выставке милиция сняла картины Кантора со стен за полчаса до начала вернисажа.

В 1984 году Кантор организовал независимую группу художников «Красный дом», а с восемьдесят восьмого после успеха своих работ в Милане и Берлине художник получил возможность жить и работать в Европе. Сейчас картины Кантора находятся во многих музеях мира, выставки его проходят в Европе и Америке.
Первый сборник рассказов Максима Кантора – «Дом на Пустыре» - вышел в 1993 году. О своем писательстве Максим Карлович говорит так: «Я всю жизнь пишу. В не меньшей, если не большей степени, чем художником, являюсь писателем. В так называемом литературном процессе не принимал участие по той же причине, по какой давно перестал участвовать в групповых выставках веселых художников: не хотел публиковать короткие рассказы. Выступать в роли литератора неинтересно. Задача иная – объяснить происходящее».
В 2006 г. опубликовал двухтомный роман «Учебник рисования», вызвавший полемику в прессе. «Некоторые называют его главной книгой нового столетия, но столетие длится всего ничего. Я выскажусь осторожнее: эта книга обозначила "настоящий, не календарный" конец двадцатого века и подписала ему приговор» (Дмитрий Быков). Роман «Учебник рисования» вошёл в список финалистов премии «Большая книга» (2006) и в длинный список премии «Русский Букер» (2006).
Официальный сайт: http://www.maximkantor.com/

Мои эссе: "Учебник рисования", часть 1. Есть ли шанс у людей пустыря?

Максим Кантор, известный современный художник, написал роман в 4 частях "Учебник рисования". Я прочитала недавно первую часть под названием "Люди пустыря" (Москва, АСТ, Астрель, 2009). 
Книга злая, интересная, умная, с публицистическим привкусом. Начало действия - 1985 год, перестройка. Герои книги - художники, критики, иностранцы, крупные чиновники.
Роман состоит из 12 глав, каждую предваряет короткое профессиональное эссе. 1 - стойка живописца, 2 - холст, 3 - грунт... Вероятно, такова последовательность работы художника (учебник рисования). Названия глав символичны: "Призрак революции", "Деструкция одной шестой", "Открытое общество", "Палата № 7", "На продажу", "Две версии истории".
Открывает книгу  эссе о стойке живописца, который сражается с картиной: "Художник стоит, повернувшись правым боком к картине...В ходе боя он передвигается по мастерской короткими шагами...". Таким бойцом впоследствии и окажется автор романа.  Первая глава "Экспозиция" начинается эпическо-ироническим предложением: "В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году от Рождества Христова, на шестьдесят восьмом году Советской власти, в Москве случилось то, на что уже не надеялись". Сразу вспоминается первое предложение "Белой гвардии" Булгакова: "Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй". На выставке авангардных, ранее запрещённых художников, братаются избранные "жертвы" режима , люди искусства, послы, инструктор ЦК партии по идеологии, замминистра культуры, либералы, журналисты, жёны. Под выдуманными автором фамилиями скрываются реальные личности, которые вызывают у Кантора презрение.
С ненавистью рассказывается о лидерах нашей несчастной страны. "Энергии Ленина, то есть той наступательной силы, которой он наделил российский пустырь и его обитателей, хватило на пять поколений правителей". "Жалкий и тупой, увешанный орденами полупарализованный старик шамкал с трибуны слова...". "Ставропольский постмодернист, храня верность стилю, и не делал ничего определённого... Разрушив всё вокруг себя, он появлялся на публике с самодовольной улыбкой и повторял своё любимое "процесс пошёл"... Гражданская война давно уже шла в той стране, которой он якобы управлял...". "Правитель - он теперь именовался не царём, не генсеком, но первым русским Президентом - брался за дело прямо с утра, и веселье лилось литрами. Помощник президента...гадал, наберётся ли президент уже к полудню или можно рассчитывать, что глава государства продержится до обеда...".
Герои романа, художники так называемого второго авангарда, под издевательским пером Кантора смешны (мягко говоря). "Молодой человек с птичьей фамилией Сыч разделся донага и публично совокупился с хорьком - акт, казалось бы, невозможный, но художник поместил хорька вниз головой в солдатский сапог... Критика нашла это радикальным искусством...". Ах, как жалко хорька! Но после многократных изнасилований зверёк привык и стал испытывать удовольствие. Хорёк теперь -  постоянный партнёр художника, спит с ним в постели, кусает жену Сыча. "Ещё один мастер, молодой талант, приехавший из Гомеля... совершил акт дефекации в музее у картины Рембрандта. Желтоватые фекалии его легли, впрочем, вполне аккуратной кучкой...Газеты поместили его фотографию...". Но почему-то не всем людям было близко искусство (ха-ха) второго авангарда. Ехидный и умный Татарников иронизировал в разговоре со старым Рихтером: "А что если мы действительно не понимаем, Соломон? Может быть, сцена с хорьком - это вариация на тему "Дама с горностаем"?".
Последнюю главу романа "Стратегия осаждённых"  (!) открывает эссе о цветовой гамме картины, в котором Кантор приходит к выводу: "Иными словами, если у краски есть родословная, или ещё лучше - если у неё за спиной история, то она имеет шансы стать героем картины, стать подлинным цветом, а не просто краской". Есть ли шанс у людей пустыря, персонажей книги? Не знаю. В финале романа гомельский художник - дефекатор оказался никому не нужен (радует), зато хорьковый насильник получил орден (огорчает). В толковом словаре читаем:"ПУСТЫ'РЬ, я́, м. Незастроенное, оставленное пустым, заросшее и запущенное место". Последнее предложение книги: "Город засыпал". Надеюсь, сон разума не продлится долго.