https://magisteria.ru/category/around-nabokov
Послушала полезный курс Валерия Шубинского "Вокруг Набокова".
Показаны сообщения с ярлыком Набоков. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Набоков. Показать все сообщения
понедельник, 3 июля 2023 г.
суббота, 3 июня 2023 г.
вторник, 9 марта 2021 г.
В США нашли неизвестное стихотворение Владимира Набокова, посвященное Супермену
Медуза
Литературовед и переводчик Андрей Бабиков нашел в Библиотеке редких книг Йельского университета стихотворение Владимира Набокова «The Man of Tomorrowʼs Lament», посвященное Супермену и Лоис Лейн. Стихотворение написано в 1942 году, оно никогда не публиковалось — однако известно, что Набоков отправлял рукопись в журнал The New Yorker (но его так и не напечатали, посчитав непонятным). Судя по всему, Набоков вдохновился обложкой 16-го выпуска комикса о Супермене, на которой Кларк Кент и его подруга Лоис Лейн смотрят на статую супергероя. Режиссер и писатель Михаил Идов не раз обращался к творчеству Набокова, в том числе он несколько раз писал о нем в The New Yorker. Идов перевел найденное стихотворение «Плач человека завтрашнего дня». «Медуза» публикует этот текст с комментарием автора перевода.
Михаил Идов
Самое изумительное, на мой взгляд, что этим стихотворением Владимир Набоков в 1942 году предвосхищает не только комикс The Watchmen («Хранители») и основную сюжетную коллизию сериала The Boys («Пацаны»), но и — одним изящным упоминанием Берхтесгадена (в котором стоял замок «Орлиное гнездо») — на 60 лет опережает пулитцеровский роман Майкла Шейбона «Потрясающие приключения Кавалера и Клея», в котором Супермену дают-таки разобраться с Гитлером. Более того, он на ходу изобретает понятие пасхалки для фанатов: желтое небо, статуя в Центральном парке и даже реплика Лоис Лейн взяты с конкретной обложки 16-го выпуска комикса.
Вряд ли сам Набоков считал это стихотворение большой удачей — на тот момент он все-таки еще только осваивался в английском: «чемпион по фигурному катанию встал на роликовые коньки», как он скажет [своей жене] Вере. Но 20 лет спустя, уже достигнув на своем втором языке недостижимых высот, он ровно этим же размером и с парой очень похожих приемов напишет стихотворную часть «Бледного огня». Так что перед нами очередное и крайне своевременное напоминание, что нет литературы высокой и низкой, а есть идеи остроумные и нет.
ВЛАДИМИР НАБОКОВ
Плач человека завтрашнего дня
Носить очки — мой долг. Иначе враз
И легкие ее мой суперглаз
Узрит, и печени дрожащий ком
Покажется, как в водорослях сом,
В сени костей. Измученный изгой,
Слоняюсь я по свету, словно мой
Из «Лира» соименник. Весь мой вид —
Носи я хоть трико, хоть тройку-твид —
Мне ненавистен: и могучий торс,
И каждой мышцы корабельный трос,
И синий чубчик. Ключ моей хандры —
Не пропасть, разделившая миры
Фантазии и Факта от и до
(Мне не слетать в «Орлиное гнездо»
И даже по призыву не попасть);
Меня постигла худшая напасть.
Я молод, полон сока, что твой клен,
И, что неудивительно, влюблен.
Но все позывы сердца и души
Стальной рукой не хочешь, а души:
Моя любовь — землетрясенье, смерч,
И брачный час сулит невесте смерть,
Отелю снос, а рядом с ним домам
Как минимум ремонт оконных рам.
А ежели она переживет
Сей взрыв любви? Какой зачнется плод?
Что за младенец ринул бы на свет,
Сбив с ног врача? Он в возрасте двух лет
Сломал бы в доме каждый стул и стол,
А ножкой топнув, рухнул через пол;
Нырял в колодец в три; в четыре-пять
Сигал бы в печь на «я иду искать»;
К восьми играл бы в поезда, подняв
Над головой всамделишный состав;
А к девяти бы всех моих врагов
Избавил от оков. И был таков.
Вот почему, где я бы ни летал,
Как высоко, как ни был плащ мой ал,
Погони за карманниками мне
Скучны. Парю в небесной желтизне
Один. Плечистый, но сутулый Кларк,
Из мусорного бака взяв пиджак,
Сминает плащ и прячет в тот же бак.
Год-два спустя: аллея, Централ-Парк,
И статуя моя. И женский вздох:
«Ах, Кларк, как он чудесен!» Да, неплох,
Я бормочу, вздыхая втайне — но
Обычным парнем быть мне не дано.
Литературовед и переводчик Андрей Бабиков нашел в Библиотеке редких книг Йельского университета стихотворение Владимира Набокова «The Man of Tomorrowʼs Lament», посвященное Супермену и Лоис Лейн. Стихотворение написано в 1942 году, оно никогда не публиковалось — однако известно, что Набоков отправлял рукопись в журнал The New Yorker (но его так и не напечатали, посчитав непонятным). Судя по всему, Набоков вдохновился обложкой 16-го выпуска комикса о Супермене, на которой Кларк Кент и его подруга Лоис Лейн смотрят на статую супергероя. Режиссер и писатель Михаил Идов не раз обращался к творчеству Набокова, в том числе он несколько раз писал о нем в The New Yorker. Идов перевел найденное стихотворение «Плач человека завтрашнего дня». «Медуза» публикует этот текст с комментарием автора перевода.
Михаил Идов
Самое изумительное, на мой взгляд, что этим стихотворением Владимир Набоков в 1942 году предвосхищает не только комикс The Watchmen («Хранители») и основную сюжетную коллизию сериала The Boys («Пацаны»), но и — одним изящным упоминанием Берхтесгадена (в котором стоял замок «Орлиное гнездо») — на 60 лет опережает пулитцеровский роман Майкла Шейбона «Потрясающие приключения Кавалера и Клея», в котором Супермену дают-таки разобраться с Гитлером. Более того, он на ходу изобретает понятие пасхалки для фанатов: желтое небо, статуя в Центральном парке и даже реплика Лоис Лейн взяты с конкретной обложки 16-го выпуска комикса.
Вряд ли сам Набоков считал это стихотворение большой удачей — на тот момент он все-таки еще только осваивался в английском: «чемпион по фигурному катанию встал на роликовые коньки», как он скажет [своей жене] Вере. Но 20 лет спустя, уже достигнув на своем втором языке недостижимых высот, он ровно этим же размером и с парой очень похожих приемов напишет стихотворную часть «Бледного огня». Так что перед нами очередное и крайне своевременное напоминание, что нет литературы высокой и низкой, а есть идеи остроумные и нет.
ВЛАДИМИР НАБОКОВ
Плач человека завтрашнего дня
Носить очки — мой долг. Иначе враз
И легкие ее мой суперглаз
Узрит, и печени дрожащий ком
Покажется, как в водорослях сом,
В сени костей. Измученный изгой,
Слоняюсь я по свету, словно мой
Из «Лира» соименник. Весь мой вид —
Носи я хоть трико, хоть тройку-твид —
Мне ненавистен: и могучий торс,
И каждой мышцы корабельный трос,
И синий чубчик. Ключ моей хандры —
Не пропасть, разделившая миры
Фантазии и Факта от и до
(Мне не слетать в «Орлиное гнездо»
И даже по призыву не попасть);
Меня постигла худшая напасть.
Я молод, полон сока, что твой клен,
И, что неудивительно, влюблен.
Но все позывы сердца и души
Стальной рукой не хочешь, а души:
Моя любовь — землетрясенье, смерч,
И брачный час сулит невесте смерть,
Отелю снос, а рядом с ним домам
Как минимум ремонт оконных рам.
А ежели она переживет
Сей взрыв любви? Какой зачнется плод?
Что за младенец ринул бы на свет,
Сбив с ног врача? Он в возрасте двух лет
Сломал бы в доме каждый стул и стол,
А ножкой топнув, рухнул через пол;
Нырял в колодец в три; в четыре-пять
Сигал бы в печь на «я иду искать»;
К восьми играл бы в поезда, подняв
Над головой всамделишный состав;
А к девяти бы всех моих врагов
Избавил от оков. И был таков.
Вот почему, где я бы ни летал,
Как высоко, как ни был плащ мой ал,
Погони за карманниками мне
Скучны. Парю в небесной желтизне
Один. Плечистый, но сутулый Кларк,
Из мусорного бака взяв пиджак,
Сминает плащ и прячет в тот же бак.
Год-два спустя: аллея, Централ-Парк,
И статуя моя. И женский вздох:
«Ах, Кларк, как он чудесен!» Да, неплох,
Я бормочу, вздыхая втайне — но
Обычным парнем быть мне не дано.
воскресенье, 17 января 2021 г.
воскресенье, 22 ноября 2020 г.
среда, 12 февраля 2020 г.
суббота, 11 января 2020 г.
вторник, 26 ноября 2019 г.
Самообразование. Курс "Мир Владимира Набокова"
https://arzamas.academy/courses/66
Слушаю лекции Александра Долинина об авторе «Лолиты» и «Дара» — к 120-летию писателя.
Слушаю лекции Александра Долинина об авторе «Лолиты» и «Дара» — к 120-летию писателя.
вторник, 6 августа 2019 г.
понедельник, 22 апреля 2019 г.
воскресенье, 27 сентября 2015 г.
60 лет «Лолите»: как роман Владимира Набокова преодолевал цензуру
15 сентября 1955 года во Франции на английском языке был издан роман Владимира Набокова «Лолита», так как американские издатели не были готовы выпускать книгу. «Афиша» рассказывает о цензурных приключениях «Лолиты».
вторник, 18 августа 2015 г.
Мой читальный зал: Борис Парамонов, Набоков, Т.Толстая, Н.Толстая, Фадеев, Обломов, Живаго
Борис Михайлович Парамонов - известный культуролог, философ. Его работы - книги, статьи, интервью - очень полезны учителям литературы.
1."Только детские книги читать…".
"Чтение как не только начавшийся, но и длящийся, откладывающийся в памяти, уже непрерывный процесс начинается, однако, в подростковом возрасте. Тут, повторяю, у обычного книгочея-подростка послевоенного времени выбор был невелик. У меня дело обстояло несколько иначе, и я буду об этом говорить, но сначала обратимся именно к разрешенной программе, к одобренной диете. Тут я назвал трех писателей, в разной степени отвечавших этому званию и при этом дозволявшихся: Горький, А. Н. Толстой, Эренбург. Был, конечно, и Шолохов. “Тихий Дон” я прочел опять же подростком, естественно, запомнил, почувствовал достоинства, но как-то не пленился. Верный признак равнодушия — с того допотопного времени мне ни разу не захотелось его перечитать, как делаю со всеми любимыми книгами. Еще деталь: в школах проходилась “Поднятая целина”, активнее спрашивалась и, могу признаться, больше нравилась. Литературоведы спорят об авторстве “Тихого Дона”; интересно, привлекалась ли для сравнительного анализа “Поднятая целина”, уж точно написанная не участником Белого движения. Впрочем, если совпадения обнаружатся, это можно приписать существованию шолоховского тестя Богуславского в предполагаемой роли писателя-призрака, откуда можно вывести и сюжетный ход “Поднятой целины”: белые в подполье Якова Савельича.
Тогда можно перейти к несомненным, апробированным властями авторам. Начнем с Горького. Его книгой была “Жизнь Клима Самгина”.
Но даже самого тонкого читателя прежде всего поражает ее материал. Ее рассказы удивительно информативны, и с годами они все более и более будут обретать ценность первоисточников при суждении о советской, да и постсоветской, жизни. А сказать точнее, никакой разницы между этими двумя историческими состояниями у нее как раз и не обнаруживается. История действительно идет, “свершается”, но в русской жизни не меняется ничего — в самой ее глубине, в недрах, в предполагаемо плодоносных пластах национального бытия. И сюжеты те же и, главное, люди. Читая Наталию Толстую, чувствуешь, что попал “вдоль истории”. Как будто идешь по шпалам желдороги, а сзади не спеша пыхтит паровоз со всеми вагонами; нет, не задавит он тебя, не та скорость, пары почти вышли, но и тебе с дороги почему-то не свернуть, с этих шпал-рельсов не сойти. В некотором роде мирное сосуществование человека с паровозом истории: тем самым, который когда-то летел в коммуну, там намечая остановку. Вот он и остановился, вот это и есть коммуна. Апокалипс нау в некотором роде. И даже не страшно: всего лишь быт, даже “бытовуха”.
Вот есть у нее рассказ под названием “Дом хроников на Чекистов, 5”: о том, как шведские доброхоты привезли подарки русским богаделкам, вроде бальзамов для втирания в голову после мытья волос шампунем. Читаешь и, как всегда, смеешься, трагикомедия российского житья-бытья описана мастерски, “типажи” стопроцентно верные. Надо процитировать хоть концовку".
"Услужливость, слуга, а там и служение — долгу, разумеется. Русская литература знает многих слуг, и чаще всего преданный слуга как раз грубиян, обломовский Захар. Но есть в ней один слуга, который довел социальную функцию до уровня культурной формы. Это Фирс, конечно. Томас Манн (а скорее всего Гете) сказал: достоинство человека определяется не положением его на социальной лестнице, а тем достоинством, с которым он его занимает. “Место красит человека”: любое место! Не надо лезть наверх, сумей у себя, на своем шестке проявиться. Соблюдай “пафос дистанции”. Это феодальная установка. В России феодализма не было, что б ни говорил Павлов-Сильванский, но феодалы были, и не господа, а слуги. Фирс являет пример феодальной психологии, с главным ее свойством — верностью. Фирс в сущности рыцарь. Он и умирает как рыцарь. Рыцарь Бертран, если угодно. Блок с этим бы не спорил.
Гаев, разумеется, — Прекрасная Дама.
У Фирса есть антипод — лакей Яша, от которого курицей пахнет. Но не только курицей: еще шампанским (вылакал) и сигарами. “Приятно выкурить сигару на чистом воздухе”. Яша — низовой “западник”, как Смердяков, только без отцеубийства. Но он уже смеется над барами. Он не европеец, а американец, и без кавычек. Его роднит с американцами одна “отрицательная” (в философском смысле) характеристика: и тот и другие совершенно не чувствительны к иерархии, к “лествице культуры”. Он просится с барыней в Париж, но только потому, что в чеховские времена еще не открыли Америку. Сейчас он в Америке, на Брайтон-Бич, и зовется — вы думаете, Джейкоб? — нет, Яша. Как Хейфец".
Строго говоря, герой Чехова — не террорист вовсе, он раскаявшийся террорист, как это и было с Тихомировым. Чехов читал его нашумевшую брошюру “Почему я перестал быть революционером”, вышедшую в Париже в 1888 году... Тема Достоевского — о христианской окраске, а то и глубине русской революции — жива в последующей литературе, хотя самого Достоевского уже нет. Можно, конечно, вспомнить Толстого, в “Воскресении” давшего Новодворова в несомненной потенции Ленина, но с литературой о терроре эта тема не связана. К тому же при всей психологической достоверности лиц революционеров и правильной разметке их типов Толстой остается “реалистом” не в том “высшем смысле”, который потребен для понимания русского апокалипсиса. Чехов тоже не был охотником до этих тем, и мы видели, с какой иронией подан у него революционер. Достоевского же не было к моменту нового разворачивания революции и литературных ее отражений.
Вернее, был, но “Достоевский для бедных” — Леонид Андреев.
Самая тут известная вещь, конечно, — “Рассказ о семи повешенных”. Два из них — убийцы-уголовники, пятеро — террористы (покушение не удалось — простой способ смягчить тему). И среди террористов — безусловно святая Муся".
Между тем в России, тогда еще Советском Союзе, мнение о неудаче Пастернака в этом его эпическом опыте было не менее распространенным, чем всеобщий восторг зарубежных читателей, из которых едва ли не один Набоков сохранил потребную трезвость суждения (какие бы мотивы ни стояли за его сдержанностью). Роман разочаровал русских читателей - тех, конечно, которым он был доступен. Пожалуй, наиболее резко высказалась Ахматова, сказавшая, что «Доктор Живаго» наполовину написан «Ольгой» (Ивинской). Эта злая шутка - реминисценция из 10-х годов, когда Ахматова, только входя в литературу, уже слышала подобные разговоры о Федоре Сологубе, якобы утратившем контроль над своей работой, романы которого, по слухам, стала дописывать или переписывать жена его Анастасия Чеботаревская. Но генезис этой шутки (или сплетни) не важен, - важно то, что отрицательное суждение Ахматовой о «Докторе Живаго» вполне можно принять вне каких-либо сторонних ассоциаций. Люди, знающие русский язык, русскую литературу и обладающие живым опытом советской жизни, не могут ставить роман Пастернака в ряд отечественной классики. Самое подходящее место для него - как раз Голливуд, где доктор и был по-своему канонизирован, вместе с вальсом на балалайках".
«Небокопы», как говорил, кажется, Крученых.
Конечно, Обломов - не просто плод паразитического барства, как нас учили в школе (да и сейчас, должно быть, учат), а национальный архетип. Это русский, у которого слишком много родины, он не может отделиться, отделаться от матери-земли, не только рождающей, но и поглощающей. Диван, с которого не в силах подняться Обломов, - это Россия, непомерная для русского ноша: России слишком много, гравитация русской земли выше мирового уровня. Святогор-богатырь не сильнее земли, это она его сильнее. В России для того, чтобы быть активным, нужно быть злым. Активный русский не любит России: таковы два русских титана активности - Петр и Ленин. И к ним (парадоксально?) подверстывается Солженицын (злой?). Добрый русский - как раз Обломов, он лежит и спит; или Платон Каратаев, который, в сущности, и не добр, а просто ко всему на свете равнодушен. Его «круглость» у Толстого - целостность бытия, «неразличенное единство».
Остальные же русские - в промежутке между Обломовым и Солженицыным - ни то ни се".
1."Только детские книги читать…".
"Чтение как не только начавшийся, но и длящийся, откладывающийся в памяти, уже непрерывный процесс начинается, однако, в подростковом возрасте. Тут, повторяю, у обычного книгочея-подростка послевоенного времени выбор был невелик. У меня дело обстояло несколько иначе, и я буду об этом говорить, но сначала обратимся именно к разрешенной программе, к одобренной диете. Тут я назвал трех писателей, в разной степени отвечавших этому званию и при этом дозволявшихся: Горький, А. Н. Толстой, Эренбург. Был, конечно, и Шолохов. “Тихий Дон” я прочел опять же подростком, естественно, запомнил, почувствовал достоинства, но как-то не пленился. Верный признак равнодушия — с того допотопного времени мне ни разу не захотелось его перечитать, как делаю со всеми любимыми книгами. Еще деталь: в школах проходилась “Поднятая целина”, активнее спрашивалась и, могу признаться, больше нравилась. Литературоведы спорят об авторстве “Тихого Дона”; интересно, привлекалась ли для сравнительного анализа “Поднятая целина”, уж точно написанная не участником Белого движения. Впрочем, если совпадения обнаружатся, это можно приписать существованию шолоховского тестя Богуславского в предполагаемой роли писателя-призрака, откуда можно вывести и сюжетный ход “Поднятой целины”: белые в подполье Якова Савельича.
Тогда можно перейти к несомненным, апробированным властями авторам. Начнем с Горького. Его книгой была “Жизнь Клима Самгина”.
2."Два эссе о Набокове".
"Недавние разговоры про набоковского недоноска Лору - Лауру, при всем моем отвращении к этому чисто (?) коммерческому проекту, все-таки зафиксировали мысль на знаменитом авторе, а тут еще по телевизиру в очередной раз крутанули “Лолиту” Стэнли Кубрика - фильм 1962 года, сделанный при активном сотрудничестве Набокова (он был соавтором сценария), и я в очередной раз этот фильм посмотрел. Мне нравится эта картина, в отличие от второй экранизации “Лолиты”, снятой сравнительно недавно, лет десять назад. Вторая экранизация рабски следовала книге, а в кино так делать не следует - у кино свои приемы, своя выразительность. В “Лолите” Кубрика как раз эта автономность зрительного развертывания была достигнута, хотя кое-что супротивное роману не совсем воспринималось: староват был Гумберт (вообще-то роскошный англичанин Джеймс Мэйсон), и совсем уж вульгарной представлена Шарлотта (прелестная толстуха Шелли Уинтер). Саму Лолиту превратили в семнадцатилетнюю, а это, как мы помним из романа, для Гумберта уже старость. Фильм нес, выносил и всячески украшал гениальный Питер Селлерс, помимо Куилти выступавший еще и в другой роли: сценаристы сделали его директором Лолитиной школы, который беседует с Гумбертом, номинальным отцом, о необходимости начать ознакомление Лолиты с сексом.
Я пытаюсь не любить Набокова, но стоит о нем заговорить и остановиться уже трудно. Так и в этот раз - решил представить еще одну набоковскую виньетку.
Была в Америке писательница Дороти Паркер".
Я пытаюсь не любить Набокова, но стоит о нем заговорить и остановиться уже трудно. Так и в этот раз - решил представить еще одну набоковскую виньетку.
Была в Америке писательница Дороти Паркер".
3."Дорогая память трупа".
"В литературе учителей у Татьяны Толстой два — Набоков и Гоголь. У Гоголя она научилась тому, что выделил у него как главный фокус сам Набоков: самопорождению образов в движении слов, перечислению, уводящему в бесконечную перспективу, равно телескопическому и микроскопическому видению. Научилась создавать сюжет “простым” движением слов.
Как бы то ни было, визг дяди Жени был страшен, как страшен, должно быть, визг падающего, соскальзывающего в пропасть и держащегося только за пучки травы человека: податливая сухая почва пылит и крошится, выходя из земляных гнезд, корни — близко, близко у глаз; и уже выбежал из своего домика встревоженный паучок или муравей, — он-то останется, а ты-то полетишь, расцветая на короткий миг птицей, полотенцем, еще теплой и живой рогулькой, спеленутой собственным криком, ноги уже царапают пустой воздух, и мир готов, кружась и поворачиваясь, подставить тебе свою пышную, зеленую грубую чашу.
Модель этого текста — тот фрагмент “Мертвых душ”, где тонкие и толстые на балу вызывают образ мух, кружащихся в жаркий летний день над сахаром, который колет старая ключница. Но “послание” собственное: страх рождения как источник страха смерти, единство жизни и смерти.
Она поняла, с самого начала знала, как и полагается писателю, что литература не школа добродетели, а мастерская слова, словесное мастерство. Что “проза” существенно не отличается от “поэзии”. Несомненна поэтическая выучка Толстой. Нетрудно догадаться, что стихи в ее текстах написаны ею самой (исключение — “Кысь”, но об этом дальше). Самый главный поэт в ее прозе — дядя Жорж из рассказа “Любишь — не любишь”, и стишки он сочиняет страшноватые".
Как бы то ни было, визг дяди Жени был страшен, как страшен, должно быть, визг падающего, соскальзывающего в пропасть и держащегося только за пучки травы человека: податливая сухая почва пылит и крошится, выходя из земляных гнезд, корни — близко, близко у глаз; и уже выбежал из своего домика встревоженный паучок или муравей, — он-то останется, а ты-то полетишь, расцветая на короткий миг птицей, полотенцем, еще теплой и живой рогулькой, спеленутой собственным криком, ноги уже царапают пустой воздух, и мир готов, кружась и поворачиваясь, подставить тебе свою пышную, зеленую грубую чашу.
Модель этого текста — тот фрагмент “Мертвых душ”, где тонкие и толстые на балу вызывают образ мух, кружащихся в жаркий летний день над сахаром, который колет старая ключница. Но “послание” собственное: страх рождения как источник страха смерти, единство жизни и смерти.
Она поняла, с самого начала знала, как и полагается писателю, что литература не школа добродетели, а мастерская слова, словесное мастерство. Что “проза” существенно не отличается от “поэзии”. Несомненна поэтическая выучка Толстой. Нетрудно догадаться, что стихи в ее текстах написаны ею самой (исключение — “Кысь”, но об этом дальше). Самый главный поэт в ее прозе — дядя Жорж из рассказа “Любишь — не любишь”, и стишки он сочиняет страшноватые".
4."Пальто цвета земля".
"Не существует в литературе, имеющей право считаться настоящей, так называемого реализма. Притом что материал, с которым она работает, может быть стопроцентно достоверным. Это верно относительно каждого хорошего писателя, а Наталия Толстая была хорошим писателем. Но даже самого тонкого читателя прежде всего поражает ее материал. Ее рассказы удивительно информативны, и с годами они все более и более будут обретать ценность первоисточников при суждении о советской, да и постсоветской, жизни. А сказать точнее, никакой разницы между этими двумя историческими состояниями у нее как раз и не обнаруживается. История действительно идет, “свершается”, но в русской жизни не меняется ничего — в самой ее глубине, в недрах, в предполагаемо плодоносных пластах национального бытия. И сюжеты те же и, главное, люди. Читая Наталию Толстую, чувствуешь, что попал “вдоль истории”. Как будто идешь по шпалам желдороги, а сзади не спеша пыхтит паровоз со всеми вагонами; нет, не задавит он тебя, не та скорость, пары почти вышли, но и тебе с дороги почему-то не свернуть, с этих шпал-рельсов не сойти. В некотором роде мирное сосуществование человека с паровозом истории: тем самым, который когда-то летел в коммуну, там намечая остановку. Вот он и остановился, вот это и есть коммуна. Апокалипс нау в некотором роде. И даже не страшно: всего лишь быт, даже “бытовуха”.
Вот есть у нее рассказ под названием “Дом хроников на Чекистов, 5”: о том, как шведские доброхоты привезли подарки русским богаделкам, вроде бальзамов для втирания в голову после мытья волос шампунем. Читаешь и, как всегда, смеешься, трагикомедия российского житья-бытья описана мастерски, “типажи” стопроцентно верные. Надо процитировать хоть концовку".
5."Русская история наконец оправдала себя в литературе".
"Мы теперь видим Татьяну Толстую в полный ее - громадный -рост. Она и всегда была блестящим писателем. Ныне она - классик русской литературы. Есть такое выражение: наутро он (или она)проснулся знаменитым. Толстая - давно уже знаменитость, но после выхода "Кыси" она проснулась классиком. Это книга о России. Энциклопедия русской жизни, как некогда говорили в таких случаях. Толстая придумала для своей России фауну и флору, историю, географию, границы и соседей, нравы и обычаи населения, песни, пляски, игры. Она создала мир. Кысь - Русь. Цепочка звуковых ассоциаций ясная: кысь - брысь - рысь - Русь. Русь - неведома зверюшка. Есть знаменитая книга "О людях и мышах", которую, надо думать, Толстая вспоминала, глядя в свой магический кристалл. Она же написала о людях, котах и мышах. С какой-то страницы читатель начинает догадываться, что герои книги - коты, а не люди. Вернее, некоторые из людей - коты, а другие (большинство)- мыши. Еще вернее: взаимообращаемость котов и мышей. Русская история - как игра в кошки-мышки. Можно русский лубок вспомнить: мыши хоронят кота. В общем-то, не понять, кто там кого хоронит, но одно ясно: жизни нет. А вернее: она вот такая, жизнь, в городе Федор-Кузьмичске, который раньше назывался Сергей-Сергеичск, а уже на наших глазах переименован в Кудеяр-Кудеярычск - каждый раз по имени очередного Набольшего Мурзы. При этом ничего не происходит, не меняется, а если меняется, то к худшему".
6.Статьи Бориса Парамонова на "Радио Свобода".
7."Фирс"."Услужливость, слуга, а там и служение — долгу, разумеется. Русская литература знает многих слуг, и чаще всего преданный слуга как раз грубиян, обломовский Захар. Но есть в ней один слуга, который довел социальную функцию до уровня культурной формы. Это Фирс, конечно. Томас Манн (а скорее всего Гете) сказал: достоинство человека определяется не положением его на социальной лестнице, а тем достоинством, с которым он его занимает. “Место красит человека”: любое место! Не надо лезть наверх, сумей у себя, на своем шестке проявиться. Соблюдай “пафос дистанции”. Это феодальная установка. В России феодализма не было, что б ни говорил Павлов-Сильванский, но феодалы были, и не господа, а слуги. Фирс являет пример феодальной психологии, с главным ее свойством — верностью. Фирс в сущности рыцарь. Он и умирает как рыцарь. Рыцарь Бертран, если угодно. Блок с этим бы не спорил.
Гаев, разумеется, — Прекрасная Дама.
У Фирса есть антипод — лакей Яша, от которого курицей пахнет. Но не только курицей: еще шампанским (вылакал) и сигарами. “Приятно выкурить сигару на чистом воздухе”. Яша — низовой “западник”, как Смердяков, только без отцеубийства. Но он уже смеется над барами. Он не европеец, а американец, и без кавычек. Его роднит с американцами одна “отрицательная” (в философском смысле) характеристика: и тот и другие совершенно не чувствительны к иерархии, к “лествице культуры”. Он просится с барыней в Париж, но только потому, что в чеховские времена еще не открыли Америку. Сейчас он в Америке, на Брайтон-Бич, и зовется — вы думаете, Джейкоб? — нет, Яша. Как Хейфец".
8."О подражании Христу. Тема террора в русской литературе".
"Достоевский, за смертью, так и не написал Алешу-террориста, но герой-террорист и без него уверенно вошел в русскую литературу. Причем впервые после Достоевского явился в совсем неожиданном месте — у Чехова. Это “Рассказ неизвестного человека”, вдохновленный историей Льва Тихомирова. Строго говоря, герой Чехова — не террорист вовсе, он раскаявшийся террорист, как это и было с Тихомировым. Чехов читал его нашумевшую брошюру “Почему я перестал быть революционером”, вышедшую в Париже в 1888 году... Тема Достоевского — о христианской окраске, а то и глубине русской революции — жива в последующей литературе, хотя самого Достоевского уже нет. Можно, конечно, вспомнить Толстого, в “Воскресении” давшего Новодворова в несомненной потенции Ленина, но с литературой о терроре эта тема не связана. К тому же при всей психологической достоверности лиц революционеров и правильной разметке их типов Толстой остается “реалистом” не в том “высшем смысле”, который потребен для понимания русского апокалипсиса. Чехов тоже не был охотником до этих тем, и мы видели, с какой иронией подан у него революционер. Достоевского же не было к моменту нового разворачивания революции и литературных ее отражений.
Вернее, был, но “Достоевский для бедных” — Леонид Андреев.
Самая тут известная вещь, конечно, — “Рассказ о семи повешенных”. Два из них — убийцы-уголовники, пятеро — террористы (покушение не удалось — простой способ смягчить тему). И среди террористов — безусловно святая Муся".
9.«Доктор Живаго»: провал как триумф".
"В предлагаемом рассуждении я исхожу из того, что «Доктор Живаго» - неудача Пастернака. Этому противоречит, во-первых, мировой успех романа, во-вторых, чрезвычайно высокая авторская оценка этого сочинения. Пастернак, как известно, заявлял не раз, что все, сделанное им в течение долгой и плодотворной поэтической жизни, - ничто по сравнению с романом, считал «Доктора Живаго» вершинным своим достижением. Успех на Западе и во всем мире мог только укрепить его в такой самооценке. Между тем в России, тогда еще Советском Союзе, мнение о неудаче Пастернака в этом его эпическом опыте было не менее распространенным, чем всеобщий восторг зарубежных читателей, из которых едва ли не один Набоков сохранил потребную трезвость суждения (какие бы мотивы ни стояли за его сдержанностью). Роман разочаровал русских читателей - тех, конечно, которым он был доступен. Пожалуй, наиболее резко высказалась Ахматова, сказавшая, что «Доктор Живаго» наполовину написан «Ольгой» (Ивинской). Эта злая шутка - реминисценция из 10-х годов, когда Ахматова, только входя в литературу, уже слышала подобные разговоры о Федоре Сологубе, якобы утратившем контроль над своей работой, романы которого, по слухам, стала дописывать или переписывать жена его Анастасия Чеботаревская. Но генезис этой шутки (или сплетни) не важен, - важно то, что отрицательное суждение Ахматовой о «Докторе Живаго» вполне можно принять вне каких-либо сторонних ассоциаций. Люди, знающие русский язык, русскую литературу и обладающие живым опытом советской жизни, не могут ставить роман Пастернака в ряд отечественной классики. Самое подходящее место для него - как раз Голливуд, где доктор и был по-своему канонизирован, вместе с вальсом на балалайках".
10."Невыразимое. Обломов и история".
«Обломов» как книга, при всех сомнениях в первоклассности автора, - самая важная книга русской литературы, важнее «Войны и мира». Там история хотя и отвергается как состояние неподлинное, но все же есть. Кутузов хотя и победил Наполеона неделанием, но все же победил. А Обломову и раненным под Аустерлицем не нужно быть, чтобы видеть небо Андрея Болконского. Больше того: это небо ничем не отличается от земли. Это «бытие». «Небокопы», как говорил, кажется, Крученых.
Конечно, Обломов - не просто плод паразитического барства, как нас учили в школе (да и сейчас, должно быть, учат), а национальный архетип. Это русский, у которого слишком много родины, он не может отделиться, отделаться от матери-земли, не только рождающей, но и поглощающей. Диван, с которого не в силах подняться Обломов, - это Россия, непомерная для русского ноша: России слишком много, гравитация русской земли выше мирового уровня. Святогор-богатырь не сильнее земли, это она его сильнее. В России для того, чтобы быть активным, нужно быть злым. Активный русский не любит России: таковы два русских титана активности - Петр и Ленин. И к ним (парадоксально?) подверстывается Солженицын (злой?). Добрый русский - как раз Обломов, он лежит и спит; или Платон Каратаев, который, в сущности, и не добр, а просто ко всему на свете равнодушен. Его «круглость» у Толстого - целостность бытия, «неразличенное единство».
Остальные же русские - в промежутке между Обломовым и Солженицыным - ни то ни се".
11.Статьи Бориса Парамонова в "Журнальном зале".
12.Статьи Бориса Парамонова в "Русской жизни".
"Но вот, пожалуй, самое интересное, что написала о гайдаровской повести Мариэтта Чудакова: "В повести "Тимур и его команда" Гайдар обезопасил себя от упреков официозной критики в отсутствии направляющей роли пионерской организации и школы тем, что вывел действие за пространственные пределы города и временные границы учебного года - на дачу..."
И тут поневоле вспоминается еще одна советская литературная история, получившая куда более шумный резонанс, чем что-либо так или иначе связанное с Гайдаром.
На этот раз речь шла не о детском писателе, к тому же погибшем на войне (что давало ему некий посмертный иммунитет), а о живом если не классике, то, уж во всяком случае, самом большом литературном начальнике - об Александре Фадееве, первом секретаре Союза советских писателей, авторе канонизированного романа "Молодая Гвардия". Роман получил все мыслимые премии, был сотни раз инсценирован чуть ли не во всех театрах Советского Союза (была даже написана опера "Молодая Гвардия"), экранизирован (режиссером был тоже кит советского киноискусства Сергей Герасимов), наконец, включен в школьные программы по литературе, более того - завоевал совершенно искреннюю, и без идеологических подсказок, любовь читателей, словом, вошел, как это тогда называлось, в золотой фонд советской литературы. Роман этот, напомню, был основан вроде бы на реальных событиях, на документальной истории - молодежного антифашистского подполья в оккупированном врагами городе Краснодоне. Имена героев были именами реальных людей. Но из этой истории был сделан именно роман, то есть произведение художественной литературы, и какой-то процент свободного домысла и авторской фантазии в этом случае казался вполне приемлемым.
И вот что произошло далее. Через несколько лет после появления романа (а он был напечатан, помнится, в 1946 году, то есть, написан по самым горячим следам событий), где-то в начале 50-х годов, уже после всех фадеевских молодогвардейских триумфов, последовала довольно решительная критика романа со стороны авторитетнейших советских органов - именно газеты "Правда", выступившей с критикой книги аж в передовой статье, то есть в самом что ни на есть установочном материале".
И тут поневоле вспоминается еще одна советская литературная история, получившая куда более шумный резонанс, чем что-либо так или иначе связанное с Гайдаром.
На этот раз речь шла не о детском писателе, к тому же погибшем на войне (что давало ему некий посмертный иммунитет), а о живом если не классике, то, уж во всяком случае, самом большом литературном начальнике - об Александре Фадееве, первом секретаре Союза советских писателей, авторе канонизированного романа "Молодая Гвардия". Роман получил все мыслимые премии, был сотни раз инсценирован чуть ли не во всех театрах Советского Союза (была даже написана опера "Молодая Гвардия"), экранизирован (режиссером был тоже кит советского киноискусства Сергей Герасимов), наконец, включен в школьные программы по литературе, более того - завоевал совершенно искреннюю, и без идеологических подсказок, любовь читателей, словом, вошел, как это тогда называлось, в золотой фонд советской литературы. Роман этот, напомню, был основан вроде бы на реальных событиях, на документальной истории - молодежного антифашистского подполья в оккупированном врагами городе Краснодоне. Имена героев были именами реальных людей. Но из этой истории был сделан именно роман, то есть произведение художественной литературы, и какой-то процент свободного домысла и авторской фантазии в этом случае казался вполне приемлемым.
И вот что произошло далее. Через несколько лет после появления романа (а он был напечатан, помнится, в 1946 году, то есть, написан по самым горячим следам событий), где-то в начале 50-х годов, уже после всех фадеевских молодогвардейских триумфов, последовала довольно решительная критика романа со стороны авторитетнейших советских органов - именно газеты "Правда", выступившей с критикой книги аж в передовой статье, то есть в самом что ни на есть установочном материале".
Читать полностью
14."Марина Ивановна Цветаева".
"И каков бы ни был исход бунта, Цветаева всегда — на стороне побежденных. Она выступает в образе некоей Заступницы. Но ничего, конечно, богородичного в ней нет (хотя она пробовала в молодости создавать соответствующие стилизации, которые Мандельштам назвал «богородичным рукоделием»). То есть ничего небесного нет в соответствующем ее облике. Мать сыра земля — да; но ни в коем случае не икона. Поэтому Цветаевой больше подходит античный, языческий образ матери Геи — богини Земли. Она — та земля, в которую мы все уйдем, — устрашающий, а не благостный материнский образ.
Отсюда и поэтическая сила Цветаевой. Ей можно найти параллель в американской литературе — и не в поэзии, а в прозе: Фолкнер, конечно. А в поэзии мировой ее ближайший родственник — Шекспир, который написал в «Макбете» о пузырях земли — любимые строчки Блока: «Земля, как и вода, содержит газы, И это были пузыри земли».
Поэзия Цветаевой — это не история русская, а геология. Русская земля своих сыновей не сладко кормит, но всегда готова принять в свое лоно. Как писала Цветаева:
Могла бы — взяла бы
В пещеру утробы".
Читать полностью
14."Марина Ивановна Цветаева".
"И каков бы ни был исход бунта, Цветаева всегда — на стороне побежденных. Она выступает в образе некоей Заступницы. Но ничего, конечно, богородичного в ней нет (хотя она пробовала в молодости создавать соответствующие стилизации, которые Мандельштам назвал «богородичным рукоделием»). То есть ничего небесного нет в соответствующем ее облике. Мать сыра земля — да; но ни в коем случае не икона. Поэтому Цветаевой больше подходит античный, языческий образ матери Геи — богини Земли. Она — та земля, в которую мы все уйдем, — устрашающий, а не благостный материнский образ.
Отсюда и поэтическая сила Цветаевой. Ей можно найти параллель в американской литературе — и не в поэзии, а в прозе: Фолкнер, конечно. А в поэзии мировой ее ближайший родственник — Шекспир, который написал в «Макбете» о пузырях земли — любимые строчки Блока: «Земля, как и вода, содержит газы, И это были пузыри земли».
Поэзия Цветаевой — это не история русская, а геология. Русская земля своих сыновей не сладко кормит, но всегда готова принять в свое лоно. Как писала Цветаева:
Могла бы — взяла бы
В пещеру утробы".
Читать полностью
суббота, 18 июля 2015 г.
суббота, 4 апреля 2015 г.
воскресенье, 27 апреля 2014 г.
Мой читальный зал: "Евгений Онегин", Маяковский, Тургенев, Набоков, Мандельштам, Горенштейн
Читаю интернет-журнал "Семь искусств".
1.Ирина Чайковская "Роман «Евгений Онегин», увиденный свежим взглядом. Новые мысли о старом".
"Мне кажется, Пушкин не хотел ступать на проторенную Жуковским тропу, Василий Андреевич три раза переводил Бюргерову балладу «Ленора» (легшую в основу «Светланы»), где за девушкой является мертвый жених и уносит ее с собой в могилу. Пушкину было интересней строить свой сюжет, идти своим путем, «чудный сон» героини впрямую не связан с гаданьем. Хотя сон в Крещенскую ночь – это в принципе то же гаданье, недаром под подушку Татьяна кладет себе зеркало (чтобы увидеть во сне жениха), а когда она утром пробуждается от ночного кошмара, к ней подбегает сестра с вопросом: «Кого ты видела во сне?» Что же предвещал «чудный» сон Татьяны? Почему он занимает, на мой взгляд, важное место в структуре романа?
Исследуем, как говорил платоновский Сократ. Начало сна фольклорно, в духе народных сказок: Татьяне на снеговой поляне встречается умный и говорящий, можно даже сказать, человекоподобный медведь..."
Читать здесь
2.Ирина Чайковская "Владимир Маяковский и Лиля Брик: сходство несходного".
"Чего боялось начальство? Попробую угадать. Лиля не была официальной женой Маяковского, она была женой Осипа Брика, все трое жили в одной квартире. Караул! Безнравственность! Лиля была еврейкой. В 1950-1970 годы евреи не пользовались доверием и любовью «партии и правительства», наоборот, в стране процветал антисемитизм, насаждаемый и поощряемый сверху. И наконец, старшая сестра Маяковского Людмила Владимировна, ставшая как раз в эти годы Лилиным врагом, стояла на страже приличий и камуфляжа в биографии брата[2].
Помню, в 1970-е фотографии Лили Брик бесплатно раздавали на туристических тропах Грузии, там же туристы могли получить портреты Татьяны Яковлевой. Ее имя тогда тоже было под запретом – как эмигрантки".
Читать здесь
3.Ирина Чайковская "Иван Тургенев как читатель Гете. К вопросу о построении жизненной модели".
"Поэма «Герман и Доротея» создана сорокавосьмилетним Гете в 1797 году. Часто ее характеризуют как идиллию. Написанная античным гекзаметром, в девяти главках, символически озаглавленных именами девяти Муз, за которыми следуют вполне обычные названия глав, поэма посвящена любви и браку. Любовь двух простых людей – двадцатилетнего, благонравного, но не слишком образованного сына трактирщика и юной, рассудительной и мудрой, бесприютной беженки - возведена в перл создания, возвеличена и опоэтизирована. В начале и даже в середине XIX века поэма была чрезвычайно популярна как в Германии, так и во Франции. При жизни Гете она выдержала 13 изданий. Характерно, что Лев Толстой, составляя в старости список книг, произведших на него наибольшее впечатление от 20 до 35 лет, на первое место - и по порядку, и по оценке – поставил поэму Гете «Герман и Доротея». Вначале в этом списке был и «Фауст», но потом Толстой его вычеркнул, оставив на месте первую поэму. О ней же Лев Николаевич отзывался так: «Читайте «Германа и Доротею» – идиллия. Хороша».[5]
Читать здесь
4.Илья Липкович "Сны в творчестве Набокова. Заметки читателя".
"Известно резко отрицательное отношение Набокова к Фрейду и всей созданной им и его учениками субкультуре психоанализа. В частности, Набоков не выносил «грубой» интерпретации снов как места обитания якобы продолжающих свою темную жизнь в сновидениях мифологических героев и их вечных комплексов. Апелляция психоаналитиков к «коллективному бессознательному», якобы проявляющемуся в снах, и использование снов как ключика, отворяющего темные кладовые подавленных инстинктов и неосуществленных желаний сновидца, оскорбляет аристократический, помноженный на артистический, индивидуализм Набокова. Впрочем, равно ненавистны ему и любые интерпретации явлений жизни (будь то сны, романы или исторические события) посредством ходячих «общих идей» – этих этикеток, возомнивших себя законами сущности или природы вещей, – или других универсальных отмычек в виде «затасканных мифов», символов и аллегорий".
Читать здесь
5.Ян Пробштейн "Пространством и временем полный…". История, реальность, время и пространство в творчестве Мандельштама".
"Поэтический мотив странствия (и как странничества, и как творчества, то есть превращения хаоса в космос) и все связанные с ним темы нашли дальнейшее развитие в «Грифельной оде». Поэтический мотив «Грифельной оды», как справедливо утверждает Ронен,[31] восходит к последнему стихотворению Державина «Река времен», написанному, как известно, на грифельной доске свинцовым мелком или «палочкой молочной», как выразился Мандельштам. Поэтический мотив державинского стихотворения – поток времени, «река времен», в которой вода является метафорой вечности, а время – уподоблено водной стихии. В последних строках этого стихотворения, как писал Мандельштам в статье «Девятнадцатый век», «на ржавом языке одряхлевшего столетия со всею мощью и проницательностью высказана потаенная мысль грядущего – извлечен из него высший урок, дана его основа. Этот урок – релятивизм, относительность»[32]".
1.Ирина Чайковская "Роман «Евгений Онегин», увиденный свежим взглядом. Новые мысли о старом".
"Мне кажется, Пушкин не хотел ступать на проторенную Жуковским тропу, Василий Андреевич три раза переводил Бюргерову балладу «Ленора» (легшую в основу «Светланы»), где за девушкой является мертвый жених и уносит ее с собой в могилу. Пушкину было интересней строить свой сюжет, идти своим путем, «чудный сон» героини впрямую не связан с гаданьем. Хотя сон в Крещенскую ночь – это в принципе то же гаданье, недаром под подушку Татьяна кладет себе зеркало (чтобы увидеть во сне жениха), а когда она утром пробуждается от ночного кошмара, к ней подбегает сестра с вопросом: «Кого ты видела во сне?» Что же предвещал «чудный» сон Татьяны? Почему он занимает, на мой взгляд, важное место в структуре романа?
Исследуем, как говорил платоновский Сократ. Начало сна фольклорно, в духе народных сказок: Татьяне на снеговой поляне встречается умный и говорящий, можно даже сказать, человекоподобный медведь..."
Читать здесь
2.Ирина Чайковская "Владимир Маяковский и Лиля Брик: сходство несходного".
"Чего боялось начальство? Попробую угадать. Лиля не была официальной женой Маяковского, она была женой Осипа Брика, все трое жили в одной квартире. Караул! Безнравственность! Лиля была еврейкой. В 1950-1970 годы евреи не пользовались доверием и любовью «партии и правительства», наоборот, в стране процветал антисемитизм, насаждаемый и поощряемый сверху. И наконец, старшая сестра Маяковского Людмила Владимировна, ставшая как раз в эти годы Лилиным врагом, стояла на страже приличий и камуфляжа в биографии брата[2].
Помню, в 1970-е фотографии Лили Брик бесплатно раздавали на туристических тропах Грузии, там же туристы могли получить портреты Татьяны Яковлевой. Ее имя тогда тоже было под запретом – как эмигрантки".
Читать здесь
3.Ирина Чайковская "Иван Тургенев как читатель Гете. К вопросу о построении жизненной модели".
"Поэма «Герман и Доротея» создана сорокавосьмилетним Гете в 1797 году. Часто ее характеризуют как идиллию. Написанная античным гекзаметром, в девяти главках, символически озаглавленных именами девяти Муз, за которыми следуют вполне обычные названия глав, поэма посвящена любви и браку. Любовь двух простых людей – двадцатилетнего, благонравного, но не слишком образованного сына трактирщика и юной, рассудительной и мудрой, бесприютной беженки - возведена в перл создания, возвеличена и опоэтизирована. В начале и даже в середине XIX века поэма была чрезвычайно популярна как в Германии, так и во Франции. При жизни Гете она выдержала 13 изданий. Характерно, что Лев Толстой, составляя в старости список книг, произведших на него наибольшее впечатление от 20 до 35 лет, на первое место - и по порядку, и по оценке – поставил поэму Гете «Герман и Доротея». Вначале в этом списке был и «Фауст», но потом Толстой его вычеркнул, оставив на месте первую поэму. О ней же Лев Николаевич отзывался так: «Читайте «Германа и Доротею» – идиллия. Хороша».[5]
Читать здесь
4.Илья Липкович "Сны в творчестве Набокова. Заметки читателя".
"Известно резко отрицательное отношение Набокова к Фрейду и всей созданной им и его учениками субкультуре психоанализа. В частности, Набоков не выносил «грубой» интерпретации снов как места обитания якобы продолжающих свою темную жизнь в сновидениях мифологических героев и их вечных комплексов. Апелляция психоаналитиков к «коллективному бессознательному», якобы проявляющемуся в снах, и использование снов как ключика, отворяющего темные кладовые подавленных инстинктов и неосуществленных желаний сновидца, оскорбляет аристократический, помноженный на артистический, индивидуализм Набокова. Впрочем, равно ненавистны ему и любые интерпретации явлений жизни (будь то сны, романы или исторические события) посредством ходячих «общих идей» – этих этикеток, возомнивших себя законами сущности или природы вещей, – или других универсальных отмычек в виде «затасканных мифов», символов и аллегорий".
Читать здесь
5.Ян Пробштейн "Пространством и временем полный…". История, реальность, время и пространство в творчестве Мандельштама".
"Поэтический мотив странствия (и как странничества, и как творчества, то есть превращения хаоса в космос) и все связанные с ним темы нашли дальнейшее развитие в «Грифельной оде». Поэтический мотив «Грифельной оды», как справедливо утверждает Ронен,[31] восходит к последнему стихотворению Державина «Река времен», написанному, как известно, на грифельной доске свинцовым мелком или «палочкой молочной», как выразился Мандельштам. Поэтический мотив державинского стихотворения – поток времени, «река времен», в которой вода является метафорой вечности, а время – уподоблено водной стихии. В последних строках этого стихотворения, как писал Мандельштам в статье «Девятнадцатый век», «на ржавом языке одряхлевшего столетия со всею мощью и проницательностью высказана потаенная мысль грядущего – извлечен из него высший урок, дана его основа. Этот урок – релятивизм, относительность»[32]".
6.Мина Полянская "Пролитые чернила. Фридрих Горенштейн".
"Фридрих не читал книг и не смотрел фильмов, в которых убивают животных. Животных он любил всех без исключения, даже лягушек. «Давно я не видел лягушек», – говорил он нам с грустью во время поездок за город на нашем стареньком «фольксвагене». Мы даже как-то искали их, но не нашли. Горенштейн не стал читать «Моби Дика» Мелвилла только потому, что там «травят» кита. И как я ни уверяла его, что в книге кит вовсе и не кит, а нечто совсем другое, кит-оборотень, белый призрак и, возможно, само воплощение зла или карающая рука в оболочке кита, он не согласился с моей трактовкой романа, упрямо повторяя: «Там травят кита, а если Мелвилл подразумевал не кита, а некую другую силу, то нужно было придумать другую «оболочку», другой символ». «Но ведь в таком случае вы пропустите великий роман, он пройдет мимо вас», – настаивала я. Он ответил: «Иногда полезно чего-нибудь не прочитать и не знать! Невежество в сочинительстве может быть даже полезным, если оно озарено яркой игрой выдумки». После того, как умер любимый кот Крис, Горенштейн некоторое время вообще ничего не писал".понедельник, 10 марта 2014 г.
Анкета Владимира Набокова "Читатель – это кто?"
Источник
Борис Ланин
Борис Александрович Ланин (1961) — доктор филологических наук, профессор, заведующий лабораторией литературного образования ИСМО РАО.
Читатель – это кто?
Когда Владимир Набоков начал преподавать в США, он готовил письменные тексты лекций. Однажды обнаружил, что забыл текст дома. Пришлось импровизировать. Набокову пришла в голову идея предложить десять определений читателя, из которых студенты должны были бы выбрать четыре, в сумме дающих “настоящего читателя”.
Определения были следующими:
1. Читатель — это член общества книголюбов.
2. Читатель отождествляет себя с героем или с героиней литературного произведения.
3. Читателю необходимо сконцентрироваться на социально-экономическом аспекте.
4. Читатель предпочитает произведения с событиями и диалогами.
5. Читатель прежде ознакомится с экранизацией, а затем уже с книгой.
6. Читатель должен быть начинающим автором.
7. У читателя должно быть развито воображение.
8. Читателю необходима память.
9. У читателя должен быть богатый лексикон.
10. Читатель не может быть чужд искусству*.
Последнее — самое загадочное. Предположим, читатель должен обладать способностью к сотворению параллельных литературных миров, нет, скорее, со-творению совместно с писателем, со-творению, подобному дару Цинцинната Ц., обезглавленного в «Приглашении на казнь» и миг спустя взирающего с удивлением на разрушенный в момент казни городок, чьи жители предали его смерти. Творение автора, Цинциннат Ц. сотворил свой городок, но судьба их обоих может быть домыслена лишь читателем.
Чтобы хорошо читать, мы должны ясно представлять, что именно читается. Это требование трудно понять, если на мгновение упустить из виду, что литературное произведение, как говорил ещё М.М. Бахтин, невообразимо сложнее типографски напечатанного текста. В некотором смысле для современного читателя беллетристика более обманчива, нежели поэзия. Читая стихи, мы открываем себя для ассоциаций, прислушиваясь к зарождающимся эмоциям, стараемся поймать ту “волну”, на которой обращается к нам поэт, и менее всего мы соглашаемся при этом с основным, “первым” словарным значением слова. Колридж любил говорить, что цель поэзии — не “правда”, а наслаждение. Традиционно отечественная методика отдавала предпочтение сравнению литературы с “жизнью”, а не с литературой. Поэзия же, как правило, находит опору для своих образов прежде всего в поэтической традиции и во внутренней жизни поэта. Едва ли не главная особенность поэзии заключается в использовании самых разнообразных, порой потаённых значений слова. Но если в поэзии мы принимаем эти условия игры, то, читая прозу, мы порой делаем вид, что тут правила кардинально отличны. Отличны, конечно, но не настолько, чтобы принимать слово лишь “как таковое”.
Беллетристика пользуется языком как средством, как медиумом, передаточным звеном, инструментом, но цель литературы лежит за пределами языка. Литературы не существует без читательского воображения, воссоздающего людей и события. Только опытные читатели обладают способностями соотносить собственно текст с воображаемыми конструкциями. Всем известно, насколько интересны обсуждения романов молодым читателям, как любят они рассуждать об образах — как о живых людях — и о сюжетах — как о воображаемых конструкциях. Они стараются “понять” персонажей, к примеру, типизируя их или разъясняя психологическую подоплёку их поступков, а сюжет и поступки трактуют весьма схематично. Как бы ни ухищрялся преподаватель доказать красоты стиля, сюжет для ученика имеет первостепенное значение. Языковые и даже композиционные особенности часто остаются незамеченными. Соответственно, ученики стремятся прояснить для себя суть персонажа, охарактеризовать его, нежели углубляться в его неоднозначность и психологическую усложнённость; им легче следить за развитием характера, чем выявлять в нём детерминированные сюжетом нюансы.
Игнорировать эти особенности восприятия — значит оставаться в плену выдуманных иллюзорных моделей.
Если же мы будем исходить из того, что “Настоящий читатель — это со-творец автора, а ученики имеют свои особенности восприятия, которые необходимо учитывать”, то преподавание литературы больше не угадывание “темы–идеи–проблемы”, а эссеистическое изложение учеником своей интерпретации — в устной или письменной форме. Не “писатель хотел сказать”, а “сегодня мы понимаем его обращение как…”
Подобный поворот означает, что завтра писательское обращение будет прочтено иначе, и так будет развиваться во времени и читатель-школьник, и методика преподавания литературы. “Я” ученика здесь утверждается как со-творческое начало, что по статусу значительно выше ученического начала, развивает фантазию, взращивает творческие навыки, попутно способствуя развитию речи — устной и письменной. Сумеем изменить правила — реально осовременим преподавание литературы.
Попробуйте предложить набоковскую анкету своим ученикам. Разве вам не будет интересно узнать, что они думают о читателях? Результаты анкетирования непременно стоит обсудить в классе. Возможно, их выбор поможет и вам скорректировать стратегию: о чём говорить на уроках прежде всего, с каких проблем начинать, на чём сконцентрировать внимание учеников в дальнейшем.
Борис Ланин
Борис Александрович Ланин (1961) — доктор филологических наук, профессор, заведующий лабораторией литературного образования ИСМО РАО.
Читатель – это кто?
Когда Владимир Набоков начал преподавать в США, он готовил письменные тексты лекций. Однажды обнаружил, что забыл текст дома. Пришлось импровизировать. Набокову пришла в голову идея предложить десять определений читателя, из которых студенты должны были бы выбрать четыре, в сумме дающих “настоящего читателя”.
Определения были следующими:
1. Читатель — это член общества книголюбов.
2. Читатель отождествляет себя с героем или с героиней литературного произведения.
3. Читателю необходимо сконцентрироваться на социально-экономическом аспекте.
4. Читатель предпочитает произведения с событиями и диалогами.
5. Читатель прежде ознакомится с экранизацией, а затем уже с книгой.
6. Читатель должен быть начинающим автором.
7. У читателя должно быть развито воображение.
8. Читателю необходима память.
9. У читателя должен быть богатый лексикон.
10. Читатель не может быть чужд искусству*.
* Впоследствии они были воспроизведены в статье Набокова «Good Readers and Good Writers», перевод которой наши читатели могут найти в брошюре Е.С. Романичевой об изучении игровой поэтики на уроках литературы в старших классах, выходящей приложением к «Литературе». — Ред.Студенты — в большинстве своём увлечённые литературой девушки — отдали предпочтение эмоциональному отождествлению читателя с героем, острому сюжетному действию и социально-экономическим или историческим аспектам творчества. Позже Набоков всегда предлагал своим студентам этот тест. По мнению писателя, “хороший читатель — это тот, у которого развиты воображение, память, словарный запас и который наделён художническим чутьём”.
Последнее — самое загадочное. Предположим, читатель должен обладать способностью к сотворению параллельных литературных миров, нет, скорее, со-творению совместно с писателем, со-творению, подобному дару Цинцинната Ц., обезглавленного в «Приглашении на казнь» и миг спустя взирающего с удивлением на разрушенный в момент казни городок, чьи жители предали его смерти. Творение автора, Цинциннат Ц. сотворил свой городок, но судьба их обоих может быть домыслена лишь читателем.
Чтобы хорошо читать, мы должны ясно представлять, что именно читается. Это требование трудно понять, если на мгновение упустить из виду, что литературное произведение, как говорил ещё М.М. Бахтин, невообразимо сложнее типографски напечатанного текста. В некотором смысле для современного читателя беллетристика более обманчива, нежели поэзия. Читая стихи, мы открываем себя для ассоциаций, прислушиваясь к зарождающимся эмоциям, стараемся поймать ту “волну”, на которой обращается к нам поэт, и менее всего мы соглашаемся при этом с основным, “первым” словарным значением слова. Колридж любил говорить, что цель поэзии — не “правда”, а наслаждение. Традиционно отечественная методика отдавала предпочтение сравнению литературы с “жизнью”, а не с литературой. Поэзия же, как правило, находит опору для своих образов прежде всего в поэтической традиции и во внутренней жизни поэта. Едва ли не главная особенность поэзии заключается в использовании самых разнообразных, порой потаённых значений слова. Но если в поэзии мы принимаем эти условия игры, то, читая прозу, мы порой делаем вид, что тут правила кардинально отличны. Отличны, конечно, но не настолько, чтобы принимать слово лишь “как таковое”.
Беллетристика пользуется языком как средством, как медиумом, передаточным звеном, инструментом, но цель литературы лежит за пределами языка. Литературы не существует без читательского воображения, воссоздающего людей и события. Только опытные читатели обладают способностями соотносить собственно текст с воображаемыми конструкциями. Всем известно, насколько интересны обсуждения романов молодым читателям, как любят они рассуждать об образах — как о живых людях — и о сюжетах — как о воображаемых конструкциях. Они стараются “понять” персонажей, к примеру, типизируя их или разъясняя психологическую подоплёку их поступков, а сюжет и поступки трактуют весьма схематично. Как бы ни ухищрялся преподаватель доказать красоты стиля, сюжет для ученика имеет первостепенное значение. Языковые и даже композиционные особенности часто остаются незамеченными. Соответственно, ученики стремятся прояснить для себя суть персонажа, охарактеризовать его, нежели углубляться в его неоднозначность и психологическую усложнённость; им легче следить за развитием характера, чем выявлять в нём детерминированные сюжетом нюансы.
Игнорировать эти особенности восприятия — значит оставаться в плену выдуманных иллюзорных моделей.
Если же мы будем исходить из того, что “Настоящий читатель — это со-творец автора, а ученики имеют свои особенности восприятия, которые необходимо учитывать”, то преподавание литературы больше не угадывание “темы–идеи–проблемы”, а эссеистическое изложение учеником своей интерпретации — в устной или письменной форме. Не “писатель хотел сказать”, а “сегодня мы понимаем его обращение как…”
Подобный поворот означает, что завтра писательское обращение будет прочтено иначе, и так будет развиваться во времени и читатель-школьник, и методика преподавания литературы. “Я” ученика здесь утверждается как со-творческое начало, что по статусу значительно выше ученического начала, развивает фантазию, взращивает творческие навыки, попутно способствуя развитию речи — устной и письменной. Сумеем изменить правила — реально осовременим преподавание литературы.
Попробуйте предложить набоковскую анкету своим ученикам. Разве вам не будет интересно узнать, что они думают о читателях? Результаты анкетирования непременно стоит обсудить в классе. Возможно, их выбор поможет и вам скорректировать стратегию: о чём говорить на уроках прежде всего, с каких проблем начинать, на чём сконцентрировать внимание учеников в дальнейшем.
четверг, 25 июля 2013 г.
Мой книжный улов: июль 2013
Вот что приобрела в последнее время. Узнала, кто на самом деле автор "Конька- Горбунка". Убедительная версия.Стейси Шифф "Вера (Миссис Владимир Набоков)". - М., 2010.
В книге "Вера (Миссис Владимир Набоков)" Стейси Шифф, блистательный литературовед и биограф, рассказывает об одном из самых известных романов XX века. Это история любви Владимира Набокова и Веры Слоним, ставшей его женой и верной помощницей. Их брак продлился более полувека, и все эти годы Вера была музой Набокова, и именно ей он посвятил лучшее из того, что создал.
Эрик Сигал "История любви". - М., 2009.
"История любви" была написана в шестидесятых годах прошлого века, но
много лет престижные издательства отвергали ее. Книга вышла только в
1970 году... и сразу же стала бестселлером: моментально было продано
более двадцати миллионов экземпляров! В том же году был снят одноименный
фильм с Эли Макгроу и Райаном О'Нилом в главных ролях, получивший
больше десяти престижнейших кинопремий, в том числе "Оскара" за лучшую
музыку и пять (!) "Золотых глобусов".Эрик Сигал "История Оливера". - М., 2010.
Когда культовая "История любви", переведенная на 23 языка, прочитанная миллионами людей по всему миру, успешно экранизированная, заслужившая множество премий... так вот, когда эта простая на первый взгляд, но бесконечно искренняя и трогательная история закончилась - началась "История Оливера".
Элизабет Гаскелл "Руфь". - М., 2013.
Элизабет Гаскелл - одна из знаменитых английских писательниц, наряду с
Джейн Остин и Шарлоттой Бронте. Роман "Руфь", опубликованный в 1853
году, возмутил викторианское общество: это одно из немногих англоязычных
произведений литературы XIX века, главной героиней которого становится
"падшая женщина".Сьюзен Хилл "Смерть под маской". - М., 2012.
Кембриджский преподаватель Тео Пармиттер покупает на аукционе старую потемневшую картину и отдает ее на реставрацию, но, получив обратно, с удивлением обнаруживает на ней персонажей, которых раньше не замечал. На картине восемнадцатого столетия, изображающей карнавальное веселье, резко выделяется фигура человека без маскарадного костюма. На лице его застыло выражение ужаса, а двое неизвестных в черных масках готовятся куда-то увести несчастного... Кто он? В чем его тайна?
Юрий Манн "Гоголь. Книга первая. Начало. 1809-1835 годы". - М., 2012.Первая книга трилогии, посвященной жизни Гоголя, охватывает период с 1809 по 1835 гг. и включает в себя описание детства и юности будущего писателя, обучение его в нежинской Гимназии высших наук, переезд в Петербург, начало литературной деятельности, знакомство с Пушкиным и другие события.
Юрий Манн "Гоголь. Книга вторая. На вершине. 1835-1845". - М., 2012.
Настоящая книга продолжает анализ жизненного и творческого пути Н.В.Гоголя. Множество важных событий произошло в этот период - с осени 1835 г. по декабрь 1845 г.: начало и продолжение работы над "Мертвыми душами", премьера "Ревизора", долгие скитания по западноевропейским странам (Швейцария, Франция, Италия и др.). Перед читателем встают волнующие вопросы: почему Николай I поддержал постановку "Ревизора"? почему Гоголь перед отъездом за границу не простился с Пушкиным? почему Гоголь не принял католичество? чем было вызвано первое (в 1845 г.) сожжение рукописи второго тома "Мертвых душ"? и т. д.
"Русская проза рубежа XX–XXI веков". Под ред. Татьяны Колядич. - М., 2011.
В пособии систематически и последовательно описаны основные явления
прозы 90-х годов ХХ века, представлены ведущие направления
(фантастическое, мемуарное, военная проза, неомиф, историческая проза).
Показано их бытование и трансформация в XXI веке. В монографических
главах рассматривается творчество А.Азольского, Ф.Горенштейна,
А.Кабакова, В.Маканина, В.Пелевина, Л.Петрушевской, Д.Рубиной,
А.Слаповского, В.Сорокина, Т.Толстой, Л.Улицкой.
Игорь Золотусский "Я человек, Ваше сиятельство". Комментарий к "Похождениям Чичикова". - М., 2009.
Уникальный по составу и проникновению в суть замыслов классика
комментарий принадлежит перу ведущего специалиста по творчеству Гоголя
Игорю Петровичу Золотусскому. Кроме него, настоящая книга содержит
позднейшую редакцию второго тома великой поэмы. Художник Николай Предеин
рассказывает, как он пришел к своей интерпретации образов персонажей.
Александр Лацис "Верните лошадь! Пушкиноведческий детектив". - М., 2003.В увлекательнейшем жанре детектива - пушкиноведческого детектива - в этой книге развернут поиск подлинного Пушкина. Раскрываются "темные места" в пушкинских текстах, выявляются новые факты, новые эпизоды жизни поэта, затененные раньше, как и черты пушкинского характера.
Павел Басинский "Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой. История одной вражды". - М., 2013.
На рубеже XIX-XX веков в России было два места массового паломничества - Ясная Поляна и Кронштадт. Почему же толпы людей шли именно к Льву Толстому и отцу Иоанну Кронштадтскому? Известный писатель и журналист Павел Басинский, автор бестселлера "Лев Толстой. Бегство из рая" (премия "Большая Книга"), в книге "Святой против Льва" прослеживает историю взаимоотношений самого знаменитого писателя и самого любимого в народе священника того времени, ставших заклятыми врагами.
Лев Данилкин "Человек с яйцом. Жизнь и мнения Александра Проханова". - М., 2007.
Еще в рукописи эта книга вошла в шорт-лист премии "Большая книга"- 2007.
"Человек с яйцом" - первая отечественная биография, не уступающая
лучшим британским, а Англия - безусловный лидер в текстах подобного
жанра, аналогам. Стопроцентное попадание при выборе героя,
А.А.Проханова, сквозь биографию которого можно рассмотреть культурную
историю страны последних пяти десятилетий, кропотливое и усердное
собирание фактов, каждый из которых подан как драгоценность,
сбалансированная система собственно биобиблиографического повествования и
личных отступлений - все это делает дебют Льва Данилкина в большом формате заметным литературным явлением. Валентин Недзвецкий "И. С. Тургенев. Логика творчества и менталитет героя". - М., 2011.
Курс состоит из двух разделов: "Логика творчества" и "Менталитет героя".
В первом раскрываются общелитературные и личные стимулы,
предопределившие закономерное формирование Тургенева, поэта, драматурга,
очеркиста и автора глубоко оригинальных повестей, в качестве одного из
классиков русского и мирового романа. В разделе втором проделан
обстоятельный анализ ментальных ценностей, отличающих центральных
тургеневских героев и героинь и определивших как их своеобразие среди
персонажей других русских писателей XIX века, так и глубокий драматизм
их судеб.А. П. Кашкаров "Как приохотить ребенка к чтению. Нестандартные методики". - М., 2013.
На страницах книги рассматриваются приемы и методы приобщения к
семейному чтению и мотивации личностного интереса. Даются опытные
методические рекомендации со стороны родителя и педагога дополнительного
образования. Вы узнаете о том, когда следует начинать читать малышу,
как учить его читать перед сном, на что обращать внимание при чтении.
Книга рассказывает о том, как сделать чтение привлекательным для ребенка
младшего и среднего школьного возраста, как правильно вести беседы о
прочитанном, дан рекомендательный список для подростка во время "летнего
чтения". 
Серия "Жизнь замечательных людей"
Александр Кобринский "Даниил Хармс". - М., 2009.
Максим Чертанов "Герберт Уэллс". - М., 2010.
Максим Чертанов "Конан Дойл". - М., 2008.
Максим Чертанов "Марк Твен". - М., 2012. Максим Чертанов - это псевдоним женщины.
Максим Чертанов "Хемингуэй". - М., 2010.
Серия МГУ "Школа вдумчивого чтения"
Андрей Турков "Путеводитель по "Книге про бойца" А.Твардовского "Василий Теркин". - М., 2012.
Андрей Ранчин "Путеводитель по "Слову о полку Игореве". - М., 2012.
Бенедикт Сарнов "Путеводитель по Маяковскому". - М., 2012.
Геннадий Красухин "Путеводитель по роману А. С. Пушкина "Капитанская дочка". - М., 2006.
Серия "Работаем по новым стандартам"
Ольга Ерёмина "Литературный кружок в школе. 5-6 классы". - М., 2012.
Татьяна Ерёмина "Педагогические мастерские: инновационные технологии на уроках литературы". - М., 2013.
С. И. Заир-Бек, И. В. Муштавинская "Развитие критического мышления на уроке". - М., 2012.
Г. П. Буданова, Л. Н. Буйлова "Справочник классного руководителя". - М., 2011.
Серия "Стандарты второго поколения"
Д. В. Григорьев, П. В. Степанов "Внеурочная деятельность школьников. Методический конструктор". - М., 2011.
"Примерная основная образовательная программа образовательного учреждения. Основная школа". Составитель Евгений Савинов. - М., 2011.
А. Г. Асмолов, Г. В. Бурменская, И. А. Володарская, О. А. Карабанова, Н. Г. Салмина, С. В. Молчанов "Формирование универсальных учебных действий в основной школе. От действия к мысли. Система заданий". - М., 2010.
Серия "ФГОС. Тематический контроль"
"ФГОС. Русский язык. Тематический контроль. 6 класс. Рабочая тетрадь". Редактор Ирина Цыбулько. - М., 2012.суббота, 11 мая 2013 г.
Мой книжный улов: май 2013
Снова расскажу о купленных недавно книгах. Я эти книги читаю, дарю другим читающим людям (друзьям, коллегам, ученикам).1.Брайан Бойд "Владимир Набоков. Русские годы".
Биография Владимира Набокова, написанная Брайаном Бойдом, повсеместно признана самой полной и достоверной из всех существующих. Первый том охватывает период с 1899 по 1940-й - годы жизни писателя в России и европейской эмиграции.
2.Брайан Бойд "Владимир Набоков.Американские годы".
Книга охватывает период с 1940 по 1977-й- годы жизни в Америке и в Швейцарии, где и завершился жизненный путь писателя.
Серия "Жизнь замечательных людей"
3.Алевтина Кузичева "Чехов. Жизнь "отдельного человека".
Интерес к личности Чехова, определившей своеобразие его творческого
метода, огромен, поэтому в разных странах появляются все новые его
биографии. Самая полная из них на сегодняшний день - капитальное
исследование известного литературоведа А.П.Кузичевой, освещающее
общественную активность писателя, его личную жизнь, историю создания его
произведений.4.Александр Познанский "Чайковский".
Александр Познанский - автор многочисленных статей и монографий о Петре Ильиче Чайковском, изданных в США, Великобритании, Германии и Японии. Кропотливые архивные поиски последних лет нашли отражение в новой биографии композитора, основанной на документальных материалах - многотомной переписке и малодоступных мемуарах его современников, в результате чего сложился совершенно иной, не похожий на устоявшийся в XX веке образ гения русского музыкального искусства.
5.Олег Лекманов, Михаил Свердлов "Сергей Есенин. Биография".
Эта книга о Сергее Есенине - новый, непредвзятый взгляд на его
драматическую судьбу. Здесь подробно исследованы обстоятельства его
жизни, в которой порой трудно различимы миф и реальность, маска и
подлинное лицо. Авторы книги - авторитетные филологи, специалисты по
литературе русского модернизма - на основе многочисленных документальных
свидетельств стремятся воссоздать образ Есенина во всей его полноте.
Следуя от раннего детства до трагического финала жизни поэта, они
выявляют внутреннюю логику его биографии.6."История русской литературной критики. Советская и постсоветская эпохи". Редакторы: Евгений Добренко, Г. Тиханов.
Настоящая книга является первой попыткой создания всеобъемлющей истории русской литературной критики и теории начиная с 1917 года вплоть до постсоветского периода. Ее авторы - коллектив ведущих отечественных и зарубежных историков русской литературы. В книге впервые рассматриваются все основные теории и направления в советской, эмигрантской и постсоветской критике в их взаимосвязях.
7.Елена Толстая "Деготь или мед". Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель. 1917-1923".В настоящей монографии описывается малоизвестный период в биографии и творчестве Алексея Толстого - его литературная, газетно-журнальная и общественная деятельность в Москве и Одессе во время революции и Гражданской войны. Впервые публикуются статьи Толстого, печатавшиеся в московской и одесский прессе в 1918-1919 годы, а также некоторые его художественные произведения начала 1920-х годов. Отдельная глава посвящена ранней версии пьесы "Смерть Дантона" и ее постановке в Москве и Одессе. В свете новых материалов делается попытка переосмыслить эмигрантский период Толстого.
8. Елена Толстая "Ключи счастья. Алексей Толстой и литературный Петербург".
Настоящее исследование Е.Толстой посвящено
малоизвестному раннему периоду творческой биографии Алексея Николаевича
Толстого, оказавшему глубокое влияние на все его последующее творчество.
Это годы, проведенные в Париже и Петербурге, в общении с Гумилевым,
Волошиным, Кузминым, это участие в театральных экспериментах
Мейерхольда, в журнале "Аполлон", в работе артистического кабаре
"Бродячая собака". В книге также рассматриваются сюжеты и ситуации,
связанные с женой Толстого в 1907-1914 годах - художницей-авангардисткой
Софьей Дымшиц. Автор вводит в научный обиход целый ряд неизвестных
рукописных материалов и записей устных бесед. Елена Д.Толстая -
профессор Иерусалимского университета, автор монографий о Чехове
"Поэтика раздражения" (1994, 2002), а также
сборника "Мирпослеконца. Работы о русской литературе XX века",
включающего цикл ее статей об Андрее Платонове. 9.Игорь Милославский "Говорим правильно по смыслу или по форме?".
Эта книга - практикум, как говорить правильно на нашем родном языке не
только по форме, но и по смыслу! Автор, профессор МГУ Игорь
Милославский, затрагивает самые спорные вопросы, приводит наиболее
встречающиеся в реальной жизни примеры. Те, где мы чаще всего ошибаемся,
даже не понимая этого. Игорь Григорьевич уже
давно бьет тревогу, что мы теряем саму суть нашего языка, а с ним и
национальную идентификацию. Запомнить, что нельзя говорить "ложить" и
"звОнить" - это не главное. Мы говорим, читаем, пишем и даже
воспринимаем на слух информацию неправильно! Книга профессора
Милославского - увлекательное пособие, наглядно показывающее, где могут
подстерегать главные опасности! 10.Максим Кронгауз "Самоучитель Олбанского".
Олбанский язык? Это тот странный русский, который существует в интернете? Произнося слово "олбанский", мы вспоминаем "В Бобруйск, жывотное!" и "афф-тар жжот", подмигиваем и хохочем. В этой книге автор тоже много смеется и рассказывает забавные истории появления слов и выражений олбанского языка. Но главное - он пытается ответить на вопрос, что за странный эксперимент с русским языком происходит в интернете, в котором все мы - вольно или невольно - участвуем. Кто его ставит и зачем?
11.Борис Шергин "Собрание сочинений. В 4 томах. Том 1. Былины. Песни. Сказки".Данное собрание представляет собой наиболее полное издание произведений Бориса Викторовича Шергина - замечательного русского писателя, сказителя, знатока древнего русского народного творчества. Наряду с широко известными сказками и новеллами Шергина, в собрание вошли его ранние произведения, никогда не переиздававшиеся, напечатанные в газетах и журналах и поэтому труднодоступные читателю, а также те, которые не могли быть опубликованы в СССР по цензурным соображениям. Некоторые сказки и очерки переиздаются впервые. Приведены также записи былин, сделанные с голоса Шергина в разные годы. В наиболее полном виде предстанет перед читателем дневник Б.В.Шергина, который он вел на протяжении нескольких десятилетий. Собрание иллюстрировано как работами известных художников книги, так и рисунками самого Шергина, сохранившимися в архиве писателя и никогда не публиковавшимися.
12.Мо Янь "Большая грудь, широкий зад".
"Большая грудь, широкий зад" являет собой грандиозное летописание китайской истории двадцатого века. При всем ужасе и натурализме происходящего это яркая, изящная фреска, все персонажи которой имеют символическое значение. История, которую переживает народ, отличается от официальной истории. А литература не история, это художественный способ объяснить какие-то вещи". Мо Янь.
13.Эрик Кандель "В поисках памяти".В этой книге, посвященной истории возникновения и развития науки о биологической основе человеческой психики, Эрик Кандель разъясняет революционные достижения современной биологии и проливает свет на то, как бихевиоризм, когнитивная психология и молекулярная биология породили новую науку. Книга начинается с воспоминаний о детстве в оккупированной нацистами Вене и описывает научную карьеру Канделя, от его раннего увлечения историей и психоанализом до новаторских работ в области изучения клеточных и молекулярных механизмов памяти, за которые он удостоился Нобелевской премии.
14.Владислав Отрошенко "Гоголиана и другие истории".
"Гоголиана" и "Тайная история творений" - две книги под одной обложкой, написанные Владиславом Отрошенко в феноменальном для отечественной литературы жанре. Это сплав высококлассной художественной прозы и сюжетной эссеистики - произведения, в которых вымысел предстает как реальность, а достоверные факты производят впечатление фантасмагории. Критики отмечают не только их жанровую уникальность, блестящее языковое исполнение, но и глубину, называя их "настоящими интеллектуальными детективами", разворачивающимися на трех уровнях - художественном, философском, филологическом.
15.Николай Свечин "Дело Варнавинского маньяка".
Коллежский асессор Алексей Лыков теперь "уязвим" для преступного мира:
женившись на своей давней любви красавице Вареньке Нефедьевой и став
отцом двух очаровательных сыновей, бесстрашный петербургский сыщик
расследует дело жестокого Варнавинского маньяка. Жертвами этого "зверя"
становятся беззащитные дети, и, не ровен час, младшие Лыковы попадут в
лапы чудовища...16.Александра Бруштейн "Дорога уходит в даль…".
В этой книге вы прочитаете замечательную трилогию Александры Бруштейн "Дорога уходит в даль...", "В рассветный час", "Весна". Вечные темы не устаревают - именно поэтому не одно поколение читателей зачитывается этой книгой.
17.Клэр Томалин "Жизнь Джейн Остин".
Брат писательницы когда-то обмолвился, что жизнь его дорогой сестры была
крайне скудна событиями, и многие биографы ему вторят, но Томалин
решительно восстает против этого мнения, увлекательно рассказывая о
ярких впечатлениях и бурных перипетиях недолгой жизни писательницы: о
несчастной любви юной Джейн к молодому ирландцу, о ее частых разъездах и
продолжительных визитах в Лондон, о ее близкой дружбе с великосветской
кузиной, чей муж-француз пал жертвой революции и встретил смерть на
гильотине, о службе в королевском флоте ее братьев-моряков
(дослужившихся до адмиралов) во время Наполеоновских войн и об их жизни в
далеких английских колониях… Миф о тихой старой деве, провинциалке и
домоседке Джейн Остин, чьи представления о мире не простирались дальше
околицы хэмпширской деревни, оказывается несостоятельным, в чем убедится
всякий, кто прочтет одну из лучших биографий Джейн Остин, впервые
переведенную на русский язык.18.Крис Фрит "Мозг и душа. Как нервная деятельность формирует наш внутренний мир".
Знаменитый британский нейрофизиолог Крис Фрит хорошо известен умением
говорить просто об очень сложных проблемах психологии - таких как
психическая деятельность, социальное поведение, аутизм и шизофрения.
Именно в этой сфере, наряду с изучением того, как мы воспринимаем
окружающий мир, действуем, делаем выбор, помним и чувствуем, сегодня и
происходит научная революция, связанная с внедрением методов
нейровизуализации.19.Рик Хансон, Ричард Мендиус "Мозг и счастье. Загадки современной нейропсихологии".
Книга известных ученых-нейропсихологов – невиданное ранее сочетание психологии, неврологии и техник самосовершенствования. Опираясь на новейшие достижения науки, авторы проникают в самые глубины человеческого мозга и показывают его взаимосвязь с психикой. С помощью этой книги вы сможете повысить эффективность работы своего мозга, развить лучшие личные качества и тем самым улучшить свою жизнь.
20.Дмитрий Быков "Тайный русский календарь. Главные даты".
Под одной обложкой собраны эссе Дмитрия Быкова, написанные им в разные
годы и на разные темы и объединенные единственно волей автора, который
считает, что "истинный календарь русской жизни не вполне совпадает с
официальным. То есть праздники-то те же самые, но вот настоящие названия
у них другие. Идеальный способ употребления этих пестрых заметок -
читать их в тот самый день, к которому они приурочены. Почитаешь - и
поймешь, что все это уже было и вроде как выбрались. Выберемся и
теперь".21.П. И. Мельников (Андрей Печерский) "Бабушкины россказни".- Москва, 1989.
Творчество самобытного русского писателя П.И.Мельникова (псевдоним
Андрей Печерский) хорошо знакомо читателям по эпопее «В лесах» и «На
горах». Менее известны такие его ранние рассказы и повести, вошедшие в
настоящий сборник, как «Старые годы», «Бабушкины россказни», в которых
автор предстает знатоком жизни разных сословий дореформенной России, и
историческое исследование «Княжна Тараканова и принцесса Владимирская».22.Вячеслав Шишков "Странники". - Москва, 1986.
В сборник включены рассказы русского советского писателя В.Я.Шишкова (1873-1945), отражающие "суровую реальность", острые жизненные конфликты "Свежий ветер", "Таежный волк", "Алчность" и повесть "Странники", в которой рассказывается о жизни беспризорников в детском доме.
23.Януш Леон Вишневский "На фейсбуке с сыном".
Это рассказ о самых обычных людях в самом
обычном аду. Там, правда, упоминаются и Небеса, но жизнь праведников
слишком скучна и размеренна. То ли дело кипение страстей, трагические
судьбы, горячие споры о божественной несправедливости мироустройства и о
греховности чувственной любви. 24. Александр Чудаков "Ложится мгла на старые ступени".
Роман "Ложится мгла на старые ступени" решением жюри конкурса "Русский Букер" признан лучшим русским романом первого десятилетия нового века. Выдающийся российский филолог Александр Чудаков написал книгу, которую и многие литературоведы, и читатели посчитали автобиографической - настолько высока в ней концентрация исторической правды и настолько достоверны чувства и мысли героев. Но это не биография - это образ подлинной России в ее тяжелейшие годы, "книга гомерически смешная и невероятно грустная, жуткая и жизнеутверждающая, эпическая и лирическая. Интеллигентская робинзонада, роман воспитания, "человеческий документ"" ("Новая газета"). Новое издание романа дополнено выдержками из дневников и писем автора, позволяющими проследить историю создания книги, замысел которой сложился у него в 18 лет.
25.Фрида Вигдорова "Дорога в жизнь". "Это мой дом". "Черниговка". В 2 томах.
Трилогия Ф.Вигдоровой о Семене Карабанове и его жене Гале
("черниговке"), знакомых многим читателям по "Педагогической поэме"
Макаренко.
26.Уильям Голдинг "На край света". ("Ритуалы плавания", "В непосредственной близости", "Негасимое пламя").
"Морская" трилогия Голдинга. Три романа, посвященных теме трагического
столкновения между мечтой и реальностью, между воображаемым - и
существующим. Юный интеллектуал Эдмунд Тэлбот плывет из Англии в
Австралию, где ему, как и сотням подобных ему обедневших дворян,
обеспечена выгодная синекура. На грязном суденышке, среди бесконечной
пестроты человеческих лиц, характеров и судеб, ему, оторванному от
жизни, предстоит увидеть жизнь во всем ее многообразии - жизнь
захватывающую и пугающую, грубую и колоритную.
среда, 17 октября 2012 г.
Мой научный читальный зал: Рэнд, Чернышевский, Набоков, Золя, 1812
Читаю журнал "Семь искусств".
1.Алекс Тарн. Треугольник рационализма (Чернышевский – Набоков – Рэнд). - Семь искусств, 2012, №9.
"Нынешний интерес к воззрениям Айн Рэнд не сразу становится понятен, особенно если принять во внимание ее упрямый, несколько даже пугающий рационализм. Торжествующий гимн разуму звучал непререкаемой истиной в XIX веке, но начал последовательно давать петуха уже с началом XX-го, каковое начало, по сути, следует датировать не сменой восемнадцати на девятнадцать в порядковом числе столетий Общей эры, но летом 1914 года, то есть первыми тактами увертюры всемирной резни, задолго до своего финала залившей кровью все прежние надежды на разумное поведение Человека Разумного. В этом смысле популярность Рэнд и ее главного романа «Атлант расправляет плечи» не может не вызывать законного удивления. Ведь эта книга вышла не одновременно с «Что делать?», а без малого веком позже, в 1957 году – уже после самых масштабных (хотя и не самых последних) преступлений фашизма и коммунизма. Зачем кому-то понадобилось возвращать читателя к убогим фантазиям Н.Г.Чернышевского о «разумном эгоизме» – фантазиям, исторически ставшим важной составной частью того утопического гумуса, из коего позже выросли нацистские и большевицкие теории «единственно правильного» переустройства человеческой жизни? «Разумный эгоизм», рационализм, наивная уверенность в том, что мир однозначно, то есть исчерпывающе соответствует нашему восприятию (или, по выражению Рэнд, «А есть А»)… Лучше всего это заблуждение, переходящее в неизлечимую болезнь духа, описал Владимир Набоков в своем романе «Дар», в Четвертой главе, целиком посвященной Чернышевскому".
Читать полностью здесь
2.Борис Тененбаум. 1812. - Семь искусств, 2011, №7, №8, 2012, №3, №4, №5,
"После какого-нибудь огромного несчастья или после негаданно случившейся беды пережившие катастрофу люди часто "вспоминают" то, чего, может быть, и не было. Или было, но не совсем так, как им вспоминается - или даже совсем не так. Во всяком случае, знание последствий определенных событий сильно окрашивает воспоминания о том, как они начинались. Коленкур уехал из Петербурга 15-го мая 1811 года, а перед отъездом, как и полагается по дипломатическому протоколу, встречался с царем. Александр прощался с ним не просто со своей неизменной вежливостью - на прощание он наградил Коленкура орденом Андрея Первозванного, вышим русским орденом того времени. У них состоялся долгий разговор, который Коленкур и привел в своих мемуарах. Надо, однако, принять во внимание то, что мемуары были написаны уже потом, когда грандиозная эпопея 1812 года была уже давно закончена. Примем это во внимание, и поглядим на запись Коленкура о его бесeде с царем[8]. В частности, Александр сказал ему следующее: "…Если император Наполеон начнет войну, то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, но это ему не даст мира. Испанцы часто бывали разбиты, но от этого они не побеждены, не покорены, а ведь от Парижа до нас дальше, чем до них, и у них нет ни нашего климата, ни наших средств. Мы не скомпрометируем своего положения, у нас в тылу есть пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию..."
Читать здесь, здесь, здесь, здесь, здесь
3.Исанна Лихтенштейн.
Эмиль Золя – штрихи к портрету. Заметки врача. - Семь искусств, 2012, №5
"Внимательное прочтение романа убеждает в попытке автора научно осмыслить происходящее в Лурде, понять его истоки. Перед трудной многочасовой поездкой в Лурд Марию осмотрели «двое врачей, давно пользовавших больную, – один, констатировавший разрыв основных связок, другой – паралич, вследствие поражения спинного мозга, – сошлись во мнении, что у Марии паралич и, возможно, некоторые нарушения со стороны связок». Но был еще один осмотр – молодого пытливого доктора, малоизвестного, имевшего репутацию чудака: «Он измерил зрительное поле больной, незаметно, путем пальпации, выяснил, что боль локализовалась в левом яичнике и при нажиме подступала к горлу тяжелым клубком, который душил девушку. Он не придавал значения диагнозу своих коллег о параличе ног». Он счел, что больная, несомненно, исцелится, приехав в Лурд, так как очень в это верит: «Он даже предсказал, как произойдет чудо: это будет молниеносно, больная очнется после состояния сильнейшего возбуждения, и адская боль, которая мучит девушку, вспыхнув в последний раз, внезапно исчезнет, словно вырвавшись наружу с ее дыханием». Золя описывает множество историй болезни, трагедии несчастных. Исцеление выпало на долю немногих страждущих, на таких, как Мария, болезни которых не были органическими, а имели в основе глубокую истерию".
Читать полностью здесь
1.Алекс Тарн. Треугольник рационализма (Чернышевский – Набоков – Рэнд). - Семь искусств, 2012, №9.
"Нынешний интерес к воззрениям Айн Рэнд не сразу становится понятен, особенно если принять во внимание ее упрямый, несколько даже пугающий рационализм. Торжествующий гимн разуму звучал непререкаемой истиной в XIX веке, но начал последовательно давать петуха уже с началом XX-го, каковое начало, по сути, следует датировать не сменой восемнадцати на девятнадцать в порядковом числе столетий Общей эры, но летом 1914 года, то есть первыми тактами увертюры всемирной резни, задолго до своего финала залившей кровью все прежние надежды на разумное поведение Человека Разумного. В этом смысле популярность Рэнд и ее главного романа «Атлант расправляет плечи» не может не вызывать законного удивления. Ведь эта книга вышла не одновременно с «Что делать?», а без малого веком позже, в 1957 году – уже после самых масштабных (хотя и не самых последних) преступлений фашизма и коммунизма. Зачем кому-то понадобилось возвращать читателя к убогим фантазиям Н.Г.Чернышевского о «разумном эгоизме» – фантазиям, исторически ставшим важной составной частью того утопического гумуса, из коего позже выросли нацистские и большевицкие теории «единственно правильного» переустройства человеческой жизни? «Разумный эгоизм», рационализм, наивная уверенность в том, что мир однозначно, то есть исчерпывающе соответствует нашему восприятию (или, по выражению Рэнд, «А есть А»)… Лучше всего это заблуждение, переходящее в неизлечимую болезнь духа, описал Владимир Набоков в своем романе «Дар», в Четвертой главе, целиком посвященной Чернышевскому".
Читать полностью здесь
2.Борис Тененбаум. 1812. - Семь искусств, 2011, №7, №8, 2012, №3, №4, №5,
"После какого-нибудь огромного несчастья или после негаданно случившейся беды пережившие катастрофу люди часто "вспоминают" то, чего, может быть, и не было. Или было, но не совсем так, как им вспоминается - или даже совсем не так. Во всяком случае, знание последствий определенных событий сильно окрашивает воспоминания о том, как они начинались. Коленкур уехал из Петербурга 15-го мая 1811 года, а перед отъездом, как и полагается по дипломатическому протоколу, встречался с царем. Александр прощался с ним не просто со своей неизменной вежливостью - на прощание он наградил Коленкура орденом Андрея Первозванного, вышим русским орденом того времени. У них состоялся долгий разговор, который Коленкур и привел в своих мемуарах. Надо, однако, принять во внимание то, что мемуары были написаны уже потом, когда грандиозная эпопея 1812 года была уже давно закончена. Примем это во внимание, и поглядим на запись Коленкура о его бесeде с царем[8]. В частности, Александр сказал ему следующее: "…Если император Наполеон начнет войну, то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, но это ему не даст мира. Испанцы часто бывали разбиты, но от этого они не побеждены, не покорены, а ведь от Парижа до нас дальше, чем до них, и у них нет ни нашего климата, ни наших средств. Мы не скомпрометируем своего положения, у нас в тылу есть пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию..."
Читать здесь, здесь, здесь, здесь, здесь
3.Исанна Лихтенштейн.
Эмиль Золя – штрихи к портрету. Заметки врача. - Семь искусств, 2012, №5"Внимательное прочтение романа убеждает в попытке автора научно осмыслить происходящее в Лурде, понять его истоки. Перед трудной многочасовой поездкой в Лурд Марию осмотрели «двое врачей, давно пользовавших больную, – один, констатировавший разрыв основных связок, другой – паралич, вследствие поражения спинного мозга, – сошлись во мнении, что у Марии паралич и, возможно, некоторые нарушения со стороны связок». Но был еще один осмотр – молодого пытливого доктора, малоизвестного, имевшего репутацию чудака: «Он измерил зрительное поле больной, незаметно, путем пальпации, выяснил, что боль локализовалась в левом яичнике и при нажиме подступала к горлу тяжелым клубком, который душил девушку. Он не придавал значения диагнозу своих коллег о параличе ног». Он счел, что больная, несомненно, исцелится, приехав в Лурд, так как очень в это верит: «Он даже предсказал, как произойдет чудо: это будет молниеносно, больная очнется после состояния сильнейшего возбуждения, и адская боль, которая мучит девушку, вспыхнув в последний раз, внезапно исчезнет, словно вырвавшись наружу с ее дыханием». Золя описывает множество историй болезни, трагедии несчастных. Исцеление выпало на долю немногих страждущих, на таких, как Мария, болезни которых не были органическими, а имели в основе глубокую истерию".
Читать полностью здесь
вторник, 28 февраля 2012 г.
Скончался Дмитрий Набоков
РИА «Новости», 24.02.2012
Дмитрий Владимирович Набоков, единственный сын Владимира Набокова и Веры Слоним, скончался 22 февраля в Швейцарии на 78-м году жизни, не оставив наследников, сообщает в пятницу сайт голландской газеты NRC Boeken.
Дмитрий Набоков родился 10 мая 1934 года в Берлине. После переезда семьи в Америку поступил в Гарвард, затем учился музыке и стал оперным певцом, выиграл конкурс дебютантов вместе с Лучано Паваротти и одновременно с будущей итальянской звездой дебютировал в "Богеме" Пуччини.
Помимо оперной карьеры, сделал карьеру переводчика - в частности, переводил тексты собственного отца, начиная с "Приглашения на казнь", а также издавал его посмертные собрания сочинений в качестве филолога и правообладателя.
Именно он принял решение о публикации последнего, незавершенного произведения Владимира Набокова - "Лауры и ее оригинала" (The Original of Laura) в 2009 году. Сам Набоков завещал черновики этого романа сжечь, однако сын на это не решился и отдал бумаги на хранение в один из банков Швейцарии.
Дмитрий Владимирович Набоков, единственный сын Владимира Набокова и Веры Слоним, скончался 22 февраля в Швейцарии на 78-м году жизни, не оставив наследников, сообщает в пятницу сайт голландской газеты NRC Boeken.
Дмитрий Набоков родился 10 мая 1934 года в Берлине. После переезда семьи в Америку поступил в Гарвард, затем учился музыке и стал оперным певцом, выиграл конкурс дебютантов вместе с Лучано Паваротти и одновременно с будущей итальянской звездой дебютировал в "Богеме" Пуччини.
Помимо оперной карьеры, сделал карьеру переводчика - в частности, переводил тексты собственного отца, начиная с "Приглашения на казнь", а также издавал его посмертные собрания сочинений в качестве филолога и правообладателя.
Именно он принял решение о публикации последнего, незавершенного произведения Владимира Набокова - "Лауры и ее оригинала" (The Original of Laura) в 2009 году. Сам Набоков завещал черновики этого романа сжечь, однако сын на это не решился и отдал бумаги на хранение в один из банков Швейцарии.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)