Показаны сообщения с ярлыком Гусейнов. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Гусейнов. Показать все сообщения
понедельник, 30 ноября 2020 г.
воскресенье, 27 января 2019 г.
Самообразование. Курс филолога Гасана Гусейнова "Риторика"
https://postnauka.ru/courses/18367
Начала слушать курс лекций филолога Гасана Гусейнова "Риторика".
Риторика как искусство речи и прикладная образовательная методика возникла в те времена, когда греки еще не знали письменности. Своего расцвета она достигнет лишь через несколько столетий после того, как письмо станет повседневностью, но далеко еще не вытеснит потребность в разнообразной, живой, познающей и организующей речи. Именно для этих людей и были созданы главные учебные пособия по риторике: диалоги Платона, трактаты Аристотеля и Цицерона, Дионисия и Квинтилиана, записанные речи Лисия и Демосфена, Эсхина и Цицерона. Богатства устного слова мыслились сопоставимыми с неисчерпаемыми кладовыми письма – с целыми библиотеками рукописных, а потом и печатных книг. Мы живем в совсем другие времена. Сейчас владение хорошей письменной речью является достоянием меньшинства, и доля этого меньшинства неуклонно сокращается. Зато расширяется область постписьменной коммуникации. Здесь признаки устной речи соседствуют с изготовлением карикатур, искусством граффити. Но и люди, практически овладевшие этими новыми навыками, не могут обойтись без искусства риторики. Вот только преподавать этот предмет приходится тоже по-новому: приходится говорить и о том, что на входе в письменно-книжную культуру древности преподавалось отдельно – когда до, а когда и после риторики.
Начала слушать курс лекций филолога Гасана Гусейнова "Риторика".
Риторика как искусство речи и прикладная образовательная методика возникла в те времена, когда греки еще не знали письменности. Своего расцвета она достигнет лишь через несколько столетий после того, как письмо станет повседневностью, но далеко еще не вытеснит потребность в разнообразной, живой, познающей и организующей речи. Именно для этих людей и были созданы главные учебные пособия по риторике: диалоги Платона, трактаты Аристотеля и Цицерона, Дионисия и Квинтилиана, записанные речи Лисия и Демосфена, Эсхина и Цицерона. Богатства устного слова мыслились сопоставимыми с неисчерпаемыми кладовыми письма – с целыми библиотеками рукописных, а потом и печатных книг. Мы живем в совсем другие времена. Сейчас владение хорошей письменной речью является достоянием меньшинства, и доля этого меньшинства неуклонно сокращается. Зато расширяется область постписьменной коммуникации. Здесь признаки устной речи соседствуют с изготовлением карикатур, искусством граффити. Но и люди, практически овладевшие этими новыми навыками, не могут обойтись без искусства риторики. Вот только преподавать этот предмет приходится тоже по-новому: приходится говорить и о том, что на входе в письменно-книжную культуру древности преподавалось отдельно – когда до, а когда и после риторики.
понедельник, 10 июля 2017 г.
воскресенье, 11 октября 2015 г.
Гасан Гусейнов о Нобелевской премии по литературе — 2015
О безмолвии травмированных людей, книжной культуре России и связи Алексиевич с русскими лауреатами прошлого века.
суббота, 25 апреля 2015 г.
суббота, 21 марта 2015 г.
Почему миф является исследованием самого себя? Как психоаналитики изменили понимание древнегреческой мифологии?
Почему миф является исследованием самого себя? Как психоаналитики изменили понимание древнегреческой мифологии? Какие теории мифа можно назвать естественно-научными и материалистическими? На эти и другие вопросы отвечает доктор филологических наук Гасан Гусейнов.
суббота, 14 марта 2015 г.
суббота, 9 августа 2014 г.
Филолог Гасан Гусейнов о понятии нормы, нарочитой неграмотности, школьном русском и языковых протезах
«Люди будут чатиться в соцсетях по-русски, но тексты о жизни писать на других языках»
Интервью с филологом Гасаном Гусейновым о понятии нормы, нарочитой неграмотности, школьном русском и языковых протезах.
Интервью с филологом Гасаном Гусейновым о понятии нормы, нарочитой неграмотности, школьном русском и языковых протезах.
понедельник, 17 февраля 2014 г.
Гасан ГУСЕЙНОВ "Русский язык в современном мире"
Дружба народов, 2014, №1
Гасан ГУСЕЙНОВ "Русский язык в современном мире"
Гусейнов Гасан Чингизович, филолог-классик, доктор филологических наук, профессор факультета филологии НИУ-ВШЭ. Автор нескольких книг и более ста статей по классической филологии и истории культуры, современной политике и литературе.
В современном мире русским языком как родным пользуются не менее ста пятидесяти миллионов человек. Считается, что еще для ста миллионов, живущих на территории бывшего СССР, русский является относительно свободным основным языком общения. Для сравнения: языком хинди, по данным официальной статистики, пользуется не менее полумиллиарда человек. А вот носителей греческого языка совсем мало — всего тринадцать миллионов. Древнегреческим и санскритом владеет еще меньшее число людей, измеряемое в лучшем случае десятками тысяч.
В советское время русский был региональным глобальным языком. По-настоящему глобальным он был формально — как один из главных официальных языков Совета безопасности ООН. А фактически изучали его в мире не так широко, как, например, французский или испанский. Регионально-глобальным он был в бывших социалистических странах и в странах, как тогда говорили на одном дыхании, Азии-Африки-Латинской-Америки, где с помощью СССР выращивались кадры для построения социализма. И сейчас еще в самых неожиданных точках планеты можно столкнуться с людьми, которые когда-то учили русский по Владимиру Маяковскому — «только за то, что им разговаривал Ленин».
Позднее, когда идеология обветшает, все пойдет по формуле уже Владимира Высоцкого:
Проникновенье наше по планете
Особенно заметно вдалеке:
В общественном парижском туалете
Есть надписи на русском языке.
Берлинский таксист из Ирана, изучавший русский в Баку в 1970-х, или врач-афганец из Бремена, освоивший русский в криворожском медучилище в 1980-х, — это не только осколки разлетевшейся империи, но и часть глобальной сети друзей русского языка.
Конечно, не численность говорящих делает язык мировым. Есть что-то другое, не менее важное. Можно говорить о двух сферах — сфере внешнего приложения, которая измеряется количественно, и сфере внутреннего приложения, которая определяется качественно. К внешней сфере относятся люди, занимающиеся военным делом и промышленностью, наукой и образованием, но также и переводами с других языков, и управлением, и тысячами других дел. Ключевую роль играет здесь доля тех, для кого твой язык — второй или даже третий. Мировым в сфере внешнего приложения делают свой язык политики и ученые, которые решают, скажем, что больше не будут принимать к печати в своем журнале статьи по той или иной отрасли знания на родном языке, а, например, только по-английски. Сложился даже отдельный жанр глобальной антиимпериалистической публицистики — жалоба на «засилье» английского языка.
Такова судьба фундаментального и прикладного естественно-научного знания на немецком или на русском языках. Часть научного сообщества решает, что для развития науки родной язык этого сообщества перестал быть релевантным. Между тем, первичные математические операции человек совершает на родном языке. Почему это так, другой вопрос. Дело не в бессмысленном патриотизме, а в сознательном ограничении области применения родного языка. Этого опыта у русских, живущих в метрополии, пока еще не было. Здесь задевается главное идеальное качество родного языка — полное и, в идеале, безотказное обслуживание всего насущного опыта человека.
Что такое качественная сфера, или сфера внутреннего применения?
Гасан ГУСЕЙНОВ "Русский язык в современном мире"
Гусейнов Гасан Чингизович, филолог-классик, доктор филологических наук, профессор факультета филологии НИУ-ВШЭ. Автор нескольких книг и более ста статей по классической филологии и истории культуры, современной политике и литературе.
В современном мире русским языком как родным пользуются не менее ста пятидесяти миллионов человек. Считается, что еще для ста миллионов, живущих на территории бывшего СССР, русский является относительно свободным основным языком общения. Для сравнения: языком хинди, по данным официальной статистики, пользуется не менее полумиллиарда человек. А вот носителей греческого языка совсем мало — всего тринадцать миллионов. Древнегреческим и санскритом владеет еще меньшее число людей, измеряемое в лучшем случае десятками тысяч.
В советское время русский был региональным глобальным языком. По-настоящему глобальным он был формально — как один из главных официальных языков Совета безопасности ООН. А фактически изучали его в мире не так широко, как, например, французский или испанский. Регионально-глобальным он был в бывших социалистических странах и в странах, как тогда говорили на одном дыхании, Азии-Африки-Латинской-Америки, где с помощью СССР выращивались кадры для построения социализма. И сейчас еще в самых неожиданных точках планеты можно столкнуться с людьми, которые когда-то учили русский по Владимиру Маяковскому — «только за то, что им разговаривал Ленин».
Позднее, когда идеология обветшает, все пойдет по формуле уже Владимира Высоцкого:
Проникновенье наше по планете
Особенно заметно вдалеке:
В общественном парижском туалете
Есть надписи на русском языке.
Берлинский таксист из Ирана, изучавший русский в Баку в 1970-х, или врач-афганец из Бремена, освоивший русский в криворожском медучилище в 1980-х, — это не только осколки разлетевшейся империи, но и часть глобальной сети друзей русского языка.
Конечно, не численность говорящих делает язык мировым. Есть что-то другое, не менее важное. Можно говорить о двух сферах — сфере внешнего приложения, которая измеряется количественно, и сфере внутреннего приложения, которая определяется качественно. К внешней сфере относятся люди, занимающиеся военным делом и промышленностью, наукой и образованием, но также и переводами с других языков, и управлением, и тысячами других дел. Ключевую роль играет здесь доля тех, для кого твой язык — второй или даже третий. Мировым в сфере внешнего приложения делают свой язык политики и ученые, которые решают, скажем, что больше не будут принимать к печати в своем журнале статьи по той или иной отрасли знания на родном языке, а, например, только по-английски. Сложился даже отдельный жанр глобальной антиимпериалистической публицистики — жалоба на «засилье» английского языка.
Такова судьба фундаментального и прикладного естественно-научного знания на немецком или на русском языках. Часть научного сообщества решает, что для развития науки родной язык этого сообщества перестал быть релевантным. Между тем, первичные математические операции человек совершает на родном языке. Почему это так, другой вопрос. Дело не в бессмысленном патриотизме, а в сознательном ограничении области применения родного языка. Этого опыта у русских, живущих в метрополии, пока еще не было. Здесь задевается главное идеальное качество родного языка — полное и, в идеале, безотказное обслуживание всего насущного опыта человека.
Что такое качественная сфера, или сфера внутреннего применения?
вторник, 31 декабря 2013 г.
четверг, 15 августа 2013 г.
О нарочном искажении слов и выражений носителями языка. Эрратическая семантика
Гасан Гусейнов
Мода на эрративы возникла внезапно и довольно быстро сошла на нет. Вопрос, почему она появилась, не очень простой. Возможно, ответ на него связан с тем, что несколько поколений людей, которых мы бы на современном жаргоне назвали «пользователями языка», привыкли к постоянным указаниям, как надо. У этого тотального диригизма есть оборотная сторона.
1
Огромная масса простых носителей языка выталкивается в маргиналы. Их узус не уважают. Как человек сопротивлялся этому? В моей юности, например, да и до сих пор, мы с некоторыми друзьями говорили и говорим, килОметры вместо киломЕтры, магАзин вместо магазИн, прекрасно зная, что это неправильно. И это не игра под простонародный выговор, а заявление права на диглоссию. Мы знаем, что есть правила языка, и эти правила надо соблюдать. Но в какой-то момент оказывается, что человеку удобнее или нужнее – цели могут быть самые разные: это могут быть цели сокращения, или цель создать произведение словесное, которое понятно вам и мне, – так вот удобнее и нужнее, правильнее, иначе говоря, совершенно сознательно исказить норму.
Более того, выясняется, что когда мы искажаем эту норму, то внутри этого искажения мы начинаем соблюдать новую норму – норму искажения. Например, тот, кто пишет «аффтар» с одним «ф», совершает грубую ошибку. Потому что законы эрратива требуют, чтобы «аффтар» был с двумя «ф» и двумя «а». «Жжот» можно написать только через два «ж» и «о», никак иначе. И выясняется, что эрратив в своей основе – это просто другая система правильности, другая норма, которая существует параллельно обычной. Но она и не просто вывернута наизнанку, а почти зеркальна, или хиральна. Отличается такое написание от ошибочного тем, что человек, владеющий эрративом, должен владеть и обычной нормой.
Дедова, О. В. Антиорфография в Рунете / О. В. Дедова // Русский язык: исторические судьбы и современность: III международный конгресс исследователей русского языка : тр. и материалы. – М., 2007. – С. 342-343.2
Ситуация в которой человек учит две системы написания, напоминает старый анекдот про пастуха, у которого спрашивают, как же вы считаете своих овец: они же бегут, вот эта шерсть – волнующееся море. Он говорит: да ну что вы, я никогда и не считаю по головам! Я считаю ноги и делю на 4. Это вот и есть эрратическое написание. Когда человек, нарочито искажая норму, и сам для себя, и для своего читателя на заднем плане держит правильное написание, нормативное. Почему он это делает — более сложный вопрос. Это делают почти все люди, и, конечно, это стало модным, потому что интернет-коммуникации обеспечивают людей беспрерывным обменом письменными сообщениями. Люди пишут очень много, но все, что они пишут, несмотря на то, что пишут они пальцами, они одновременно проговаривают. Это моментальное письменное выражение устного узуса, устной практики. И вот в этом сочетании устности и письменности возникает потребность в новой форме, которая держит одной рукой старую норму, а другой рукой – потребности в нашей коммуникации нынешней.
Кронгауз М.А. Самоучиталь Олбанского. М., Изд-во АСТ, 2013.3
С 2006 по 2010 год существовала мода на эрративы, и связано это еще и с тем, что выросло поколение, которому сама идея предписывания, в общем, чужда. Люди старшего поколения не так охотно играли в эти игры, потому что сильна привычка «нам скажут, как нам писать». А продвинутые молодые люди не любят, когда им так говорят, и начинают вырабатывать какую-то собственную практику написания. Не все, конечно. Среди молодых ведь не меньше внутренних полицейских, как и среди бабок, судачивших у подъездов моей юности: эти всегда знали, как кому надо жить и говорить. Недостаток всякого эрратива: когда его становится много, он прискучивает. А попытки писать целые литературные произведения с применением этого языка ускоряют расставание с модой.
Вместе с тем, сильным стимулом для эрративного хулиганства остается всевластие формально правильной, но по сути выхолощенной, деревянной, казенной речи. Кто-то тычет тебе в нос этой формальной правильностью, но язык это далеко не только грамматика и правильное склонение-спряжение, это – предложение, смысл, содержание высказывания. Что делать, если формально правильным языком в мир на твоем языке несут банальный вздор, бегут с вилами прописных истин наперевес? И не захочешь – заголосишь этими самыми эрративами.
Правда, теоретик и историк языка нас бы поправил: а разве весь язык, само его постоянное движение – не постепенное узаконивание вчерашних грубых ошибок? Разве русский лобзик – это не эрратив немецкого слова «лаубзэге»? Разве вся наука этимология – не об истории иногда нарочитых искажений?
Liberman, Anatoly. Word Origins And How We Know Them. Oxford UP, 2009.4
суббота, 27 июля 2013 г.
четверг, 28 марта 2013 г.
"Не только язык зоны, но и язык торговли, и язык армии, и язык строительства, и язык сельского хозяйства, и язык государственной службы за советский период стали матерными"
Источник
Чудилы одолели чудиков
Гасан Гусейнов
филолог, профессор НИУ ВШЭ, Москва
27.03.2013 18:22
Государственная дума в первом чтении приняла закон о запрете мата в СМИ. Нет почти никаких сомнений, что примет и во втором, и в третьем. С чего бы это?
Все знают, что наряду с языком, который никого не оскорбляет, помогает спокойно, без надрыва описывать события жизни, есть и другой язык — описывающий эту жизнь как череду неудач и безобразий. Самое большое безобразие — это принуждение к нежелательному. Когда тебя, твой мозг и твое тело, насилуют. Лучшая метафора для описания любого насилия — это половая жизнь, причем с ее удачами и неудачами. Вот почему главные слова матерного языка представляют собой низменные названия половых органов и полового акта. Здесь нет ничего нового, таинственного и мифологического. Здесь действует только биологическое и социальное.
А смысл русской социальности, блестяще описанной в литературе от Достоевского и Солженицына до Сорокина и Пелевина, это массовая продолжительная терпимость общества к насилию со стороны сильного, вооруженного государства, бандита, богача — кого угодно, у кого в руке палка. Продолжительная, но не вечная.
Русский язык эпохи массовых коммуникаций, т. е. часть XIX и весь XX век, грубо говоря, разделен на две сферы. Первая — дневная публичная, где читают пушкиных с бродскими. Вторая — теневая микросоциальная: уличная, казарменная, начальственная, где матерятся, цыкая зубом. В советское время насильники так сплелись с насилуемыми, что мат крайне обидным для общества образом подменил собой свободное высказывание.
В условиях жесткой цензуры на матерном языке в XX веке выросла странная субкультура сопротивления, которая — особенно в пограничье между разрешенной деревянной нормой и свободно-низменным матом — создала новую форму высказывания — стебную, похабно-задорную и забойную. За 1990-е годы она просочилась и в СМИ.
Язык за эти годы и, по инерции, за начало нулевых начал описывать реальность — пусть грубовато, резко, похабно, но — достоверно, честно, открыто. Читатели и слушатели прямого текста могут сколько угодно ежиться: не только язык зоны, но и язык торговли, и язык армии, и язык строительства, и язык сельского хозяйства, и язык государственной службы за советский период стали матерными.
Как это случилось? С помощью механизма, который начали изучать в середине прошлого века, выпуская ассоциативные словари русского языка. Оказалось, что даже буквально материться и не надо. Достаточно сказать Филиппу Киркорову, что тот — "звезда", и он сам вам все срифмует. А некоторые страшно обижаются, когда их называют "чудаками", потому что с легкой руки Василия Шукшина "чудак на букву м" потеснил чудака обыкновенного.
Но чудилы одолели чудиков. И что бы вы сегодня ни сказали по-русски, у этого слова обязательно будет обидный матерный подтекст. Жить так, конечно, крайне неудобно. Общество взалкало гласности, чтобы заговорить по-человечески, обыкновенным, прямым, но добрым, необидным языком. Оставшиеся более-менее вменяемыми люди и хотели бы слышать из уст хотя бы политиков внятную, приличную речь. Хочется политической корректности.
Но у политиков не получается. У чиновников не получается. Вот они и пытаются как-то спрятаться — от самих себя. Им нужно запретить другим видеть и слышать себя такими, какими они предстают сами перед собой, а не только перед обществом. Но себе-то запретить они ничего не могут. Вот и запрещают другим воспроизводить себя. Как в свое время запретили передачу "Куклы", так теперь нужно запретить все, что находится на следующем уровне достоверности. Так когда-то первые христиане отбивали расставленные вдоль дорог фаллосы своих предков.
Что же до Госдумы, то мы все помним, как этот орган избирался, точнее, как он формировался. И отношение к нему соответствующее.
"Как заявил заместитель председателя комитета Госдумы по конституционному законодательству и государственному строительству Дмитрий Вяткин во время обсуждения законопроекта на пленарном заседании, за цитаты людей, которых нельзя привлечь к ответственности, будут отвечать использовавшие их средства массовой информации. "Нецензурная брань даже у классиков остается нецензурной бранью. Сегодня мы не запрещаем использование нецензурной лексики в художественной литературе, хотя, возможно, со временем к этому придется прийти. В публичном же информационном пространстве такая лексика недопустима", — отметил депутат" (отсюда).
Вопрос о действенности закона даже не стоит. Не обладая исторической памятью, они реагируют инстинктивно, вот и не могут понять, что главной ментальной причиной распада СССР была видимость контроля за словом. Итог: матерный язык процветает, а Советского Союза с его идеологией контроля больше нет.
А коллективный орган думает, что будет жить вечно, стоя спать в хрустальном гробу. И СМИ чтоб лежали в безмолвном почетном карауле. Одно слово — чудаки.
Правда мата
Чудилы одолели чудиков
Гасан Гусейнов
филолог, профессор НИУ ВШЭ, Москва
27.03.2013 18:22
Государственная дума в первом чтении приняла закон о запрете мата в СМИ. Нет почти никаких сомнений, что примет и во втором, и в третьем. С чего бы это?
Все знают, что наряду с языком, который никого не оскорбляет, помогает спокойно, без надрыва описывать события жизни, есть и другой язык — описывающий эту жизнь как череду неудач и безобразий. Самое большое безобразие — это принуждение к нежелательному. Когда тебя, твой мозг и твое тело, насилуют. Лучшая метафора для описания любого насилия — это половая жизнь, причем с ее удачами и неудачами. Вот почему главные слова матерного языка представляют собой низменные названия половых органов и полового акта. Здесь нет ничего нового, таинственного и мифологического. Здесь действует только биологическое и социальное.
А смысл русской социальности, блестяще описанной в литературе от Достоевского и Солженицына до Сорокина и Пелевина, это массовая продолжительная терпимость общества к насилию со стороны сильного, вооруженного государства, бандита, богача — кого угодно, у кого в руке палка. Продолжительная, но не вечная.
Русский язык эпохи массовых коммуникаций, т. е. часть XIX и весь XX век, грубо говоря, разделен на две сферы. Первая — дневная публичная, где читают пушкиных с бродскими. Вторая — теневая микросоциальная: уличная, казарменная, начальственная, где матерятся, цыкая зубом. В советское время насильники так сплелись с насилуемыми, что мат крайне обидным для общества образом подменил собой свободное высказывание.
В условиях жесткой цензуры на матерном языке в XX веке выросла странная субкультура сопротивления, которая — особенно в пограничье между разрешенной деревянной нормой и свободно-низменным матом — создала новую форму высказывания — стебную, похабно-задорную и забойную. За 1990-е годы она просочилась и в СМИ.
Язык за эти годы и, по инерции, за начало нулевых начал описывать реальность — пусть грубовато, резко, похабно, но — достоверно, честно, открыто. Читатели и слушатели прямого текста могут сколько угодно ежиться: не только язык зоны, но и язык торговли, и язык армии, и язык строительства, и язык сельского хозяйства, и язык государственной службы за советский период стали матерными.
Как это случилось? С помощью механизма, который начали изучать в середине прошлого века, выпуская ассоциативные словари русского языка. Оказалось, что даже буквально материться и не надо. Достаточно сказать Филиппу Киркорову, что тот — "звезда", и он сам вам все срифмует. А некоторые страшно обижаются, когда их называют "чудаками", потому что с легкой руки Василия Шукшина "чудак на букву м" потеснил чудака обыкновенного.
Но чудилы одолели чудиков. И что бы вы сегодня ни сказали по-русски, у этого слова обязательно будет обидный матерный подтекст. Жить так, конечно, крайне неудобно. Общество взалкало гласности, чтобы заговорить по-человечески, обыкновенным, прямым, но добрым, необидным языком. Оставшиеся более-менее вменяемыми люди и хотели бы слышать из уст хотя бы политиков внятную, приличную речь. Хочется политической корректности.
Но у политиков не получается. У чиновников не получается. Вот они и пытаются как-то спрятаться — от самих себя. Им нужно запретить другим видеть и слышать себя такими, какими они предстают сами перед собой, а не только перед обществом. Но себе-то запретить они ничего не могут. Вот и запрещают другим воспроизводить себя. Как в свое время запретили передачу "Куклы", так теперь нужно запретить все, что находится на следующем уровне достоверности. Так когда-то первые христиане отбивали расставленные вдоль дорог фаллосы своих предков.
Что же до Госдумы, то мы все помним, как этот орган избирался, точнее, как он формировался. И отношение к нему соответствующее.
"Как заявил заместитель председателя комитета Госдумы по конституционному законодательству и государственному строительству Дмитрий Вяткин во время обсуждения законопроекта на пленарном заседании, за цитаты людей, которых нельзя привлечь к ответственности, будут отвечать использовавшие их средства массовой информации. "Нецензурная брань даже у классиков остается нецензурной бранью. Сегодня мы не запрещаем использование нецензурной лексики в художественной литературе, хотя, возможно, со временем к этому придется прийти. В публичном же информационном пространстве такая лексика недопустима", — отметил депутат" (отсюда).
Вопрос о действенности закона даже не стоит. Не обладая исторической памятью, они реагируют инстинктивно, вот и не могут понять, что главной ментальной причиной распада СССР была видимость контроля за словом. Итог: матерный язык процветает, а Советского Союза с его идеологией контроля больше нет.
А коллективный орган думает, что будет жить вечно, стоя спать в хрустальном гробу. И СМИ чтоб лежали в безмолвном почетном карауле. Одно слово — чудаки.
Правда мата
четверг, 14 февраля 2013 г.
Видеолекция Гасана Гусейнова "Теория речевых актов"
Гасан Гусейнов. Теория речевых актов
Когда появилась теория речевых актов? Какие четыре стадии познания описываются в седьмом письме Платона? И какое применение на практике может найти теория речевых актов? Об этом рассказывает доктор филологических наук Гасан Гусейнов.
четверг, 13 декабря 2012 г.
«Наши студенты не в состоянии пересказать простейшее задание по предмету, которое мы им даем...Идет отказ от познавательных способностей языка, отказ от гуманитарной составляющей образования»
Часть речи
Гасан Гусейнов: "Идет отказ от познавательных способностей языка"
О современных взглядах общества на гуманитарное образование у нас и за границей и его действительном значении и основных задачах в школьной программе шеф-редактор «Части Речи» Леонид Клейн побеседовал с Гасаном Гусейновым.
Гасан Гусейнов: "Идет отказ от познавательных способностей языка"О современных взглядах общества на гуманитарное образование у нас и за границей и его действительном значении и основных задачах в школьной программе шеф-редактор «Части Речи» Леонид Клейн побеседовал с Гасаном Гусейновым.
ГАСАН ЧИНГИЗОВИЧ ГУСЕЙНОВ
филолог-классик, историк культуры, теоретик политического языка. Автор нескольких книг и более ста статей по классической филологии, философии языка и этнокультурной политике. В 2012 года вышла его книга «Нулевые на кончике языка. Краткий путеводитель по русскому дискурсу». Область интересов: античная литература, философия языка и коммуникации, новые образовательные технологии
Я начну с общего вопроса. Чего не хватает структурно и, может быть, идеологически в школьном гуманитарном образовании? Существует ли ущербность, которую надо исправлять?
Главная концептуальная и структурная проблема — это представление о том, что есть, с одной
стороны, некие фундаментальные науки — естественные науки, математика — и
есть «сбоку бантик». Гуманитарные науки вроде как только для того и
нужны, чтобы все это имело приличный вид — так принято. И это
распространенное отношение.
Я правильно понимаю: в обществе у нас есть представление о гуманитарных науках как о чем-то непрофессиональном и побочном?
Да, это так. Второе распространенное суждение связано с первым. Мол, абстрактная интеллектуальная работа и вообще интеллигенция в широком смысле этого слова — не только как социальная прослойка, но как сама процедура осмысления действительности не в технико-экономических отношениях — это все мура и вранье. Это противопоставление гуманитариев и людей дела, прочно стоящих на ногах, людей, в руках которых настоящая профессия, а не трепология.
Как говорил Гоголь, люди, которые занимаются прямым делом.
Да, есть, мол, прямое дело, а все, что связано с языком, — это пустозвонство. Один человек молча делает свое дело, а другой болтает. Это представление как ледник, из которого текут ручейки, а из этих ручейков реки, которые невозможно переплыть.
Что нужно сделать, чтобы общество поняло, что гуманитарные науки являются основой выживания социума?
Для этого есть два способа. Первый — действовать по аналогии. Нужно просто посмотреть на такие страны, как Финляндия, Канада, Франция, и попробовать им подражать.
Второй способ — должно быть серьезное внутрицеховое обсуждение этой проблемы во всей ее остроте. Должен быть выдвинут ряд требований, под которыми подпишутся представители и других наук. Все преподаватели: физики, химики, математики, генетики — все, кого я знаю, говорят одно и то же: «Наши студенты не в состоянии пересказать простейшее задание по предмету, которое мы им даем». Речь идет, заметь, не о гуманитариях.
Ты знаешь известную картину А. А. Пластова «Фашист пролетел»? Знакомый учитель после урока по Великой Отечественной войне показывает эту картину в классе и спрашивает у детей: «Что на ней изображено?» Одна девочка отвечает: «Мальчик, наверное, нацик. Что-то у него там, наверное, не склеилось». Она поняла это так, что мальчик-нацист готовил бомбу и на ней подорвался. Она слово «пролетел» так понимает. Идет отказ от познавательных способностей языка, отказ от гуманитарной составляющей образования. И на его основе — взаимонепонимание.
Что происходит во Франции, Финляндии, Канаде? У них, ты говоришь, ситуация другая?
Там есть традиция, которой примерно две с половиной тысячи лет. Это европейская традиция. Она основана на двух вещах. Первая вещь: образование стремится к максимально возможной для данного общества, часто даже опережающей рационализации. Во многих случаях система образования в университетах на Западе более продвинута, чем система организации фирм или концернов.
Европейская традиция началась с семи свободных искусств, и она держится на них до сих пор. Но состоят эти семь свободных искусств, как мы помним, из тривиума и квадривиума. А тривиум — отсюда наше представление о тривиальном — это три чисто языковые дисциплины: грамота, т. е. способность читать и писать так, чтобы было понятно тебе; риторика — говорить так, чтобы твоя мысль была понятна собеседнику; логика — набор правил мышления, которые создают общезначимую платформу для коммуникации.
Проблема в том, что у нас в школе есть язык, но нет риторики и логики?
У нас и языка-то нет. Потому что язык без риторики и логики — это бессмысленная вещь. Мучение, для того чтобы дети учились читать и писать.
Ты можешь объяснить, как это можно было бы изменить?
Во всякой традиции носители языка знают, что существуют в этой традиции здесь и теперь. Для них существует набор общезначимых текстов, в которых в виде развернутого повествования представлены основные ценности этого общества. Этих текстов очень много. Твоя задача как учителя истории, литературы, русского языка — дать школьнику в руки путеводитель для движения внутри этих текстов. Ты не можешь и не должен вбивать их кому-то в голову целиком, но ты обязан дать ключ к их пониманию.
Необходимо сделать их доступными для понимания, правильно?
Да, конечно. Но не только. Для чего дети учат в школе наизусть отрывки, например, из «Горя от ума»? Затем, что наш язык состоит не из слов, а из предложений. В огромном море этих предложений существует некоторые формулы, которые сопровождают нас всю жизнь. Например, фраза «любовь к родному пепелищу // любовь к отеческим гробам» считается примером уважения к своим умершим. В русском языке оно выражено именно этой стихотворной строчкой. В другой традиции она может быть иной. Это чрезвычайно удобный инструмент сопротивления энтропии. Но пользоваться им нужно умело.
У школьника очень мало времени — всего несколько лет. В течение этого времени в его голове золотыми гвоздиками вбиваются вехи, по которым он потом будет узнавать своих. У такого рода вех есть и опасная сторона. Если ты все образование превращаешь в забивание вот таких золотых гвоздей, то получается в итоге такой начетник, который на любую историю будет иметь какой-нибудь анекдот или сакральную цитату, которую сам будет всю жизнь вбивать другим в голову.
Да, педагог идет между Сциллой и Харибдой. С одной стороны — язык, состоящий из нескольких десятков тысяч мемов и близких конструкций, восходящих к каноническим прецедентным текстам. А с другой стороны — требование ясности, современности, умение выражать свои новые мысли и смыслы. Ключевая вещь — узнавание своих в истории и узнавание своих в своем поколении. Это то, что объединяет наших детей, нас самих и наших бабушек и дедушек.
филолог-классик, историк культуры, теоретик политического языка. Автор нескольких книг и более ста статей по классической филологии, философии языка и этнокультурной политике. В 2012 года вышла его книга «Нулевые на кончике языка. Краткий путеводитель по русскому дискурсу». Область интересов: античная литература, философия языка и коммуникации, новые образовательные технологии
Я начну с общего вопроса. Чего не хватает структурно и, может быть, идеологически в школьном гуманитарном образовании? Существует ли ущербность, которую надо исправлять?
Главная концептуальная и структурная проблема — это представление о том, что есть, с одной
стороны, некие фундаментальные науки — естественные науки, математика — и
есть «сбоку бантик». Гуманитарные науки вроде как только для того и
нужны, чтобы все это имело приличный вид — так принято. И это
распространенное отношение.
Я правильно понимаю: в обществе у нас есть представление о гуманитарных науках как о чем-то непрофессиональном и побочном?
Да, это так. Второе распространенное суждение связано с первым. Мол, абстрактная интеллектуальная работа и вообще интеллигенция в широком смысле этого слова — не только как социальная прослойка, но как сама процедура осмысления действительности не в технико-экономических отношениях — это все мура и вранье. Это противопоставление гуманитариев и людей дела, прочно стоящих на ногах, людей, в руках которых настоящая профессия, а не трепология.
Как говорил Гоголь, люди, которые занимаются прямым делом.
Да, есть, мол, прямое дело, а все, что связано с языком, — это пустозвонство. Один человек молча делает свое дело, а другой болтает. Это представление как ледник, из которого текут ручейки, а из этих ручейков реки, которые невозможно переплыть.
Что нужно сделать, чтобы общество поняло, что гуманитарные науки являются основой выживания социума?
Для этого есть два способа. Первый — действовать по аналогии. Нужно просто посмотреть на такие страны, как Финляндия, Канада, Франция, и попробовать им подражать.
Второй способ — должно быть серьезное внутрицеховое обсуждение этой проблемы во всей ее остроте. Должен быть выдвинут ряд требований, под которыми подпишутся представители и других наук. Все преподаватели: физики, химики, математики, генетики — все, кого я знаю, говорят одно и то же: «Наши студенты не в состоянии пересказать простейшее задание по предмету, которое мы им даем». Речь идет, заметь, не о гуманитариях.
Ты знаешь известную картину А. А. Пластова «Фашист пролетел»? Знакомый учитель после урока по Великой Отечественной войне показывает эту картину в классе и спрашивает у детей: «Что на ней изображено?» Одна девочка отвечает: «Мальчик, наверное, нацик. Что-то у него там, наверное, не склеилось». Она поняла это так, что мальчик-нацист готовил бомбу и на ней подорвался. Она слово «пролетел» так понимает. Идет отказ от познавательных способностей языка, отказ от гуманитарной составляющей образования. И на его основе — взаимонепонимание.
Что происходит во Франции, Финляндии, Канаде? У них, ты говоришь, ситуация другая?
Там есть традиция, которой примерно две с половиной тысячи лет. Это европейская традиция. Она основана на двух вещах. Первая вещь: образование стремится к максимально возможной для данного общества, часто даже опережающей рационализации. Во многих случаях система образования в университетах на Западе более продвинута, чем система организации фирм или концернов.
Европейская традиция началась с семи свободных искусств, и она держится на них до сих пор. Но состоят эти семь свободных искусств, как мы помним, из тривиума и квадривиума. А тривиум — отсюда наше представление о тривиальном — это три чисто языковые дисциплины: грамота, т. е. способность читать и писать так, чтобы было понятно тебе; риторика — говорить так, чтобы твоя мысль была понятна собеседнику; логика — набор правил мышления, которые создают общезначимую платформу для коммуникации.
Проблема в том, что у нас в школе есть язык, но нет риторики и логики?
У нас и языка-то нет. Потому что язык без риторики и логики — это бессмысленная вещь. Мучение, для того чтобы дети учились читать и писать.
Ты можешь объяснить, как это можно было бы изменить?
Во всякой традиции носители языка знают, что существуют в этой традиции здесь и теперь. Для них существует набор общезначимых текстов, в которых в виде развернутого повествования представлены основные ценности этого общества. Этих текстов очень много. Твоя задача как учителя истории, литературы, русского языка — дать школьнику в руки путеводитель для движения внутри этих текстов. Ты не можешь и не должен вбивать их кому-то в голову целиком, но ты обязан дать ключ к их пониманию.
Необходимо сделать их доступными для понимания, правильно?
Да, конечно. Но не только. Для чего дети учат в школе наизусть отрывки, например, из «Горя от ума»? Затем, что наш язык состоит не из слов, а из предложений. В огромном море этих предложений существует некоторые формулы, которые сопровождают нас всю жизнь. Например, фраза «любовь к родному пепелищу // любовь к отеческим гробам» считается примером уважения к своим умершим. В русском языке оно выражено именно этой стихотворной строчкой. В другой традиции она может быть иной. Это чрезвычайно удобный инструмент сопротивления энтропии. Но пользоваться им нужно умело.
У школьника очень мало времени — всего несколько лет. В течение этого времени в его голове золотыми гвоздиками вбиваются вехи, по которым он потом будет узнавать своих. У такого рода вех есть и опасная сторона. Если ты все образование превращаешь в забивание вот таких золотых гвоздей, то получается в итоге такой начетник, который на любую историю будет иметь какой-нибудь анекдот или сакральную цитату, которую сам будет всю жизнь вбивать другим в голову.
Да, педагог идет между Сциллой и Харибдой. С одной стороны — язык, состоящий из нескольких десятков тысяч мемов и близких конструкций, восходящих к каноническим прецедентным текстам. А с другой стороны — требование ясности, современности, умение выражать свои новые мысли и смыслы. Ключевая вещь — узнавание своих в истории и узнавание своих в своем поколении. Это то, что объединяет наших детей, нас самих и наших бабушек и дедушек.
среда, 12 декабря 2012 г.
Гасан Гусейнов: "Учитель учит, как это ни странно, уважением к себе и к тем, может быть, скромным дарованиям, которые в каждом из нас есть"
Источник
Иван Толстой: Благодаря кому мы стали именно такими? Чему нас научили учителя, кроме самой профессии? Как мы сами передаем свои знания дальше? Разговор с людьми, способными размышлять не только о самих себе.
Сегодня мой собеседник филолог Гасан Чингизович Гусейнов, автор нескольких книг по античной культуре и по социокультурным проблемам современного русского языка. Последнюю книгу Гасана Гусейнова – «Нулевые на кончике языка» - Радио Свобода недавно представляла нашим слушателям.
Гасан, на вопрос «кто ваши учителя?» есть обычно два полярных ответа. «Ну, вы знаете, моими учителями были и те, и другие, и пятые, и десятые, и книги, и сама жизнь…». И другой полюс ответов: «Вы знаете, в принципе, я в жизни учился всему сам. Так, конечно, где-то что-то взял, но, в принципе, я – self made man». Где ваш ответ на этой долготе, между этими двумя полюсами?
Гасан Гусейнов: Когда я подумал в первый раз об этом, это было очень давно, то я понял, что мне потребуется много часов, может быть, надо какую-то книгу написать об учителях. Но не потому, что это МОИ учителя, и, вообще, было бы слишком самонадеянным считать себя достаточно значительной фигурой для того, чтобы можно было рассуждать об учителях. Но я все время думаю о тех людях, которые в разное время очень многое мне дали, о тех людях, которые, может быть, даже сами не подозревают, как важно было и остается их присутствие в моей жизни. Я думаю, что ни в каком смысле нельзя обо мне сказать, что я self made man. Несмотря на то, что всю жизнь меня бросало из стороны в сторону, я занимался всегда одним и тем же делом - языком. Поэтому мне, наверное, легче говорить об учителях, об их учителях, об учителях учителей моих учителей. Потому что эта тема все время со мной.
Иван Толстой: От какого же колена начнем, чтобы успеть уложиться хоть в какие-то пределы?
Гасан Гусейнов: С одной стороны, это филологи-классики, это люди, которым я абсолютно всем обязан. Я должен начать с тех, кого уже нет, это учителя, которые начинали с нами. Это Валентина Иосифовна Мирошенкова, которая преподавала нам греческий. И я, как и другие ее ученики, и не только ее ученики, занимался тем, что перенимал некоторые ее словечки - сначала запоминал и просто записывал какие-то фразы ключевые. Она очень любила повторять - «не знамши, недолго и забыть», «на всякое безобразие должно быть свое приличие». И так оказалось, что эти фразы, которые когда-то человек, совершенно не думая, как какие-то внутренние свои клише применял, оказались распространенными среди всех ее учеников, и мы опознаем друг друга по этим фразочкам, которые нам достались от нее.
И снова тут очень велико искушение начать просто перечислять людей. Я совсем не хотел бы этого делать и, вместе с тем, не хотел бы раздуваться, как павлин, и говорить: «Вот и это мой учитель, и это…». Но я бы хотел сказать одно, самое для меня существенное. Учитель - это никогда не человек, который тебе некий предмет преподает, и на этом все заканчивается. Это человек, который еще что-то от тебя требует, и сам в тебе, совсем по Сократу, что-то в тебе пробуждает, заставляет тебя вспомнить себя самого.
Иван Толстой: Вот это я и хотел спросить: чем учит учитель, когда учит?
Гасан Гусейнов: Учитель учит, во-первых, как это ни странно, уважением к себе и к тем, может быть, скромным дарованиям, которые в каждом из нас есть. Учитель не приносит тебе что-то… Как Сократ говорил: как было бы просто, если бы знания предавались, как вода по шерстяной нитке перетекает из одного кувшина в другой. И это есть главное искусство – не просто принести что-то, но показать нечто и сказать: посмотри, поищи в себе, может быть, в тебе это есть в такой форме, а, может, в другой. И, конечно, такие учителя, как Валентина Иосифовна Мирошенкова, вот именно она обладала этой совершенно удивительной способностью. Для нее важнее было поймать тот момент, когда ты нашел сам себя, какую-то свою дорожку, и на этой дорожке она тебя поддерживала всячески.
Другой тип учительства и обращения с учеником - это метод ныне здравствующей и отметившей 26 октября 90-летие Азы Алибековны Тахо-Годи, моего научного руководителя и, как она сама любит говорить, не вдовы, не жены, а ученицы, спутницы и помощницы Алексея Федоровича Лосева. Потому что Аза Алибековна как учитель действовала совсем другими методами.
Иван Толстой: Благодаря кому мы стали именно такими? Чему нас научили учителя, кроме самой профессии? Как мы сами передаем свои знания дальше? Разговор с людьми, способными размышлять не только о самих себе.
Сегодня мой собеседник филолог Гасан Чингизович Гусейнов, автор нескольких книг по античной культуре и по социокультурным проблемам современного русского языка. Последнюю книгу Гасана Гусейнова – «Нулевые на кончике языка» - Радио Свобода недавно представляла нашим слушателям.
Гасан, на вопрос «кто ваши учителя?» есть обычно два полярных ответа. «Ну, вы знаете, моими учителями были и те, и другие, и пятые, и десятые, и книги, и сама жизнь…». И другой полюс ответов: «Вы знаете, в принципе, я в жизни учился всему сам. Так, конечно, где-то что-то взял, но, в принципе, я – self made man». Где ваш ответ на этой долготе, между этими двумя полюсами?
Гасан Гусейнов: Когда я подумал в первый раз об этом, это было очень давно, то я понял, что мне потребуется много часов, может быть, надо какую-то книгу написать об учителях. Но не потому, что это МОИ учителя, и, вообще, было бы слишком самонадеянным считать себя достаточно значительной фигурой для того, чтобы можно было рассуждать об учителях. Но я все время думаю о тех людях, которые в разное время очень многое мне дали, о тех людях, которые, может быть, даже сами не подозревают, как важно было и остается их присутствие в моей жизни. Я думаю, что ни в каком смысле нельзя обо мне сказать, что я self made man. Несмотря на то, что всю жизнь меня бросало из стороны в сторону, я занимался всегда одним и тем же делом - языком. Поэтому мне, наверное, легче говорить об учителях, об их учителях, об учителях учителей моих учителей. Потому что эта тема все время со мной.
Иван Толстой: От какого же колена начнем, чтобы успеть уложиться хоть в какие-то пределы?
Гасан Гусейнов: С одной стороны, это филологи-классики, это люди, которым я абсолютно всем обязан. Я должен начать с тех, кого уже нет, это учителя, которые начинали с нами. Это Валентина Иосифовна Мирошенкова, которая преподавала нам греческий. И я, как и другие ее ученики, и не только ее ученики, занимался тем, что перенимал некоторые ее словечки - сначала запоминал и просто записывал какие-то фразы ключевые. Она очень любила повторять - «не знамши, недолго и забыть», «на всякое безобразие должно быть свое приличие». И так оказалось, что эти фразы, которые когда-то человек, совершенно не думая, как какие-то внутренние свои клише применял, оказались распространенными среди всех ее учеников, и мы опознаем друг друга по этим фразочкам, которые нам достались от нее.
И снова тут очень велико искушение начать просто перечислять людей. Я совсем не хотел бы этого делать и, вместе с тем, не хотел бы раздуваться, как павлин, и говорить: «Вот и это мой учитель, и это…». Но я бы хотел сказать одно, самое для меня существенное. Учитель - это никогда не человек, который тебе некий предмет преподает, и на этом все заканчивается. Это человек, который еще что-то от тебя требует, и сам в тебе, совсем по Сократу, что-то в тебе пробуждает, заставляет тебя вспомнить себя самого.
Иван Толстой: Вот это я и хотел спросить: чем учит учитель, когда учит?
Гасан Гусейнов: Учитель учит, во-первых, как это ни странно, уважением к себе и к тем, может быть, скромным дарованиям, которые в каждом из нас есть. Учитель не приносит тебе что-то… Как Сократ говорил: как было бы просто, если бы знания предавались, как вода по шерстяной нитке перетекает из одного кувшина в другой. И это есть главное искусство – не просто принести что-то, но показать нечто и сказать: посмотри, поищи в себе, может быть, в тебе это есть в такой форме, а, может, в другой. И, конечно, такие учителя, как Валентина Иосифовна Мирошенкова, вот именно она обладала этой совершенно удивительной способностью. Для нее важнее было поймать тот момент, когда ты нашел сам себя, какую-то свою дорожку, и на этой дорожке она тебя поддерживала всячески.
Другой тип учительства и обращения с учеником - это метод ныне здравствующей и отметившей 26 октября 90-летие Азы Алибековны Тахо-Годи, моего научного руководителя и, как она сама любит говорить, не вдовы, не жены, а ученицы, спутницы и помощницы Алексея Федоровича Лосева. Потому что Аза Алибековна как учитель действовала совсем другими методами.
четверг, 29 ноября 2012 г.
Мой книжный улов: ноябрь
Вот какие книги я купила в ноябре 2012.
1.Лазарев Т.В. Образовательные технологии новых стандартов. Часть III. Социальное проектирование в школе. Настольная книга педагога. - Петрозаводск, 2012.
Воспитание личности. Полноценная внеурочная деятельность. Формирование ключевых компетентностей. В данном методическом пособии дано подробное описание 7 ключевых инструментов, используемых для квалифицированной разработки проекта.
2.Марк Бейкер. Атомы языка. Грамматика в темном поле сознания.
Блистательное исследование американского лингвиста Марка Бейкера в популярной форме представляющее итог новейших разработок в современном языкознании. Основные идеи науки о языке изложены автором с позиций теории принципов и параметров, которая была разработана в США в середине 1980-х годов Ноамом Хомским в рамках генеративной грамматики и завоевала необыкновенную популярность среди западных ученых. Книга позволит любому читателю - даже тому, кто никогда не соприкасался с лингвистикой - приблизиться к решению загадок, которые таит в себе естественный язык, и увидеть, что многообразию языков мира свойственна регулярность, напоминающая регулярность химических элементов в таблице Менделеева.
3.Айн Рэнд. Введение в объективистскую эпистемологию.
Яркий и страстный стиль изложения делает философскую книгу Айн Рэнд не менее интересной, чем иной бестселлер со стремительно развивающимся сюжетом.
Блестяще аргументированная работа Айн Рэнд дополнена выдержками из ее необычных семинаров по объективистской эпистемологии.
4. Гасан Гусейнов. Д.С.П. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-x.
Механизмы советизации русского языка на входе в эпоху - в 20-30-е годы XX века - стали видеться в новом свете в первые годы после того, как советский период завершился, или на выходе из эпохи. Сложившиеся за советский период идеологемы и их поведение в речевом опыте носителей русского языка 1990-х годов - вот предмет книги Г.Гусейнова.
5.Юрий Дружников. Два с половиной романа.
Под этой обложкой впервые оказались вместе два самых парадоксальных романа Юрия Дружникова и один микророман. Так получилось, что они больше известны на Западе, чем в России.
6. Леонид Аринштейн. Петух в аквариуме.
Автор знаменитой "Непричесанной биографии" Пушкина представляет в этой книге свою собственную биографию, столь же "непричесанную" и столь же неожиданную. Здесь нет единства места, времени или хотя бы жанра. Это и Ашхабад 1930-х годов, и Кенигсберг, куда автор - участник штурма - попал еще до того, как город был занят нашими войсками, и Ленинградский университет в годы бессмысленного и беспощадного гонения на профессуру, что вынудило автора, тогда студента, вмешаться и похитить из Высокого Сейфа смертельно опасные для профессоров документы.
7.Умберто Эко. Роль читателя. Исследования по семиотике текста.
До какой степени читатель участвует в сотворении книги, а ее автор - в сотворении самого читателя?
8.Умберто Эко. Шесть прогулок в литературных лесах.
Шесть лекций, прочитанных Умберто Эко в 1994 году в Гарвардском
университете, посвящены проблеме взаимоотношений литературы и
реальности, автора и текста.
9.Ричард Бротиган. Собрание Эдны Уэбстер.
Ричарда Бротигана называли последним американским классиком, наследником Марка Твена и Хемингуэя, идолом контркультуры, "Сэлинджером для новых времен"; его признавали своим наставником Харуки Мураками и Эрленд Лу.
Предлагаемая вашему вниманию книга поистине уникальна - она состоит из самых ранних произведений мастера, написанных еще до того, как он отправился в Калифорнию, навстречу "Рыбалке в Америке" и признанию миллионов; он оставил рукописи на хранение Эдне Уэбстер - матери своей первой возлюбленной, со словами: "Когда я стану богатым и знаменитым, Эдна, это будет ваша социальная страховка".
Совсем недавно "Собрание Эдны Уэбстер" было найдено, выставлено на аукцион и опубликовано - и произвело эффект разорвавшейся бомбы: в этих рассказах и стихах уже в полной мере видны прославившие Бротигана мягкий юмор, вывернутая наизнанку логика и поэтически филигранная работа со словом, а элегичная пастораль сочетается с фирменной сюрреалистической образностью так, будто нет ничего более естественного.
1.Лазарев Т.В. Образовательные технологии новых стандартов. Часть III. Социальное проектирование в школе. Настольная книга педагога. - Петрозаводск, 2012.Воспитание личности. Полноценная внеурочная деятельность. Формирование ключевых компетентностей. В данном методическом пособии дано подробное описание 7 ключевых инструментов, используемых для квалифицированной разработки проекта.
2.Марк Бейкер. Атомы языка. Грамматика в темном поле сознания.
Блистательное исследование американского лингвиста Марка Бейкера в популярной форме представляющее итог новейших разработок в современном языкознании. Основные идеи науки о языке изложены автором с позиций теории принципов и параметров, которая была разработана в США в середине 1980-х годов Ноамом Хомским в рамках генеративной грамматики и завоевала необыкновенную популярность среди западных ученых. Книга позволит любому читателю - даже тому, кто никогда не соприкасался с лингвистикой - приблизиться к решению загадок, которые таит в себе естественный язык, и увидеть, что многообразию языков мира свойственна регулярность, напоминающая регулярность химических элементов в таблице Менделеева.
3.Айн Рэнд. Введение в объективистскую эпистемологию.
Яркий и страстный стиль изложения делает философскую книгу Айн Рэнд не менее интересной, чем иной бестселлер со стремительно развивающимся сюжетом.
Блестяще аргументированная работа Айн Рэнд дополнена выдержками из ее необычных семинаров по объективистской эпистемологии.
4. Гасан Гусейнов. Д.С.П. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-x.Механизмы советизации русского языка на входе в эпоху - в 20-30-е годы XX века - стали видеться в новом свете в первые годы после того, как советский период завершился, или на выходе из эпохи. Сложившиеся за советский период идеологемы и их поведение в речевом опыте носителей русского языка 1990-х годов - вот предмет книги Г.Гусейнова.
5.Юрий Дружников. Два с половиной романа.
Под этой обложкой впервые оказались вместе два самых парадоксальных романа Юрия Дружникова и один микророман. Так получилось, что они больше известны на Западе, чем в России.
6. Леонид Аринштейн. Петух в аквариуме.
Автор знаменитой "Непричесанной биографии" Пушкина представляет в этой книге свою собственную биографию, столь же "непричесанную" и столь же неожиданную. Здесь нет единства места, времени или хотя бы жанра. Это и Ашхабад 1930-х годов, и Кенигсберг, куда автор - участник штурма - попал еще до того, как город был занят нашими войсками, и Ленинградский университет в годы бессмысленного и беспощадного гонения на профессуру, что вынудило автора, тогда студента, вмешаться и похитить из Высокого Сейфа смертельно опасные для профессоров документы.
7.Умберто Эко. Роль читателя. Исследования по семиотике текста.
До какой степени читатель участвует в сотворении книги, а ее автор - в сотворении самого читателя?
8.Умберто Эко. Шесть прогулок в литературных лесах.
Шесть лекций, прочитанных Умберто Эко в 1994 году в Гарвардском
университете, посвящены проблеме взаимоотношений литературы и
реальности, автора и текста.9.Ричард Бротиган. Собрание Эдны Уэбстер.
Ричарда Бротигана называли последним американским классиком, наследником Марка Твена и Хемингуэя, идолом контркультуры, "Сэлинджером для новых времен"; его признавали своим наставником Харуки Мураками и Эрленд Лу.
Предлагаемая вашему вниманию книга поистине уникальна - она состоит из самых ранних произведений мастера, написанных еще до того, как он отправился в Калифорнию, навстречу "Рыбалке в Америке" и признанию миллионов; он оставил рукописи на хранение Эдне Уэбстер - матери своей первой возлюбленной, со словами: "Когда я стану богатым и знаменитым, Эдна, это будет ваша социальная страховка".
Совсем недавно "Собрание Эдны Уэбстер" было найдено, выставлено на аукцион и опубликовано - и произвело эффект разорвавшейся бомбы: в этих рассказах и стихах уже в полной мере видны прославившие Бротигана мягкий юмор, вывернутая наизнанку логика и поэтически филигранная работа со словом, а элегичная пастораль сочетается с фирменной сюрреалистической образностью так, будто нет ничего более естественного.
пятница, 23 ноября 2012 г.
"Собирая слова, Гасан Гусейнов делает то, на что неспособны традиционные инертные словари, в которых невозможно обнаружить живого дыхания жизни"
ИсточникСапфо Зонтаг, или Гусейнов, молчать!
Гасан Гусейнов. Нулевые на кончике языка. Краткий путеводитель по русскому дискурсу. М.: «Дело», 2012.
Что же мне делать, слепцу и пасынку,
В мире, где каждый и отч и зряч…
В мире, где каждый и отч и зряч…
МЦ
Есть книги, которые дают ответы, а есть те, которые ставят вопросы. Идет это, вероятно, еще с Сократа, его знаменитый «сократический метод» как раз в том и заключался, что философ задавал серию наводящих вопросов, постепенно сужая круги вокруг того, что считал истинным. Сократ был противником письменной записи хода своей мысли, не только в силу принадлежности к своей эпохе (все-таки V век д.н.э.!), но и в силу того, что запись философских сентенций якобы могла ослабить его собственную память. За Сократом записывали ученики, а Гасану Гусейнову приходится писать свои книги самому.
Скажу честно: я вообще за то, чтобы критик был честным. Вначале мне эта книга очень не понравилась. Я подумала, что это очередной наспех сделанный том размышлений, собранный из колонок в популярных СМИ, которые так любят выдавать наши мэтры. Вещь сколь невызревшая, столь и необязательная. Но, побывав на публичной лекции профессора Гусейнова в Московской Высшей школе социальных и экономических наук (в просторечии – Шанинке), под билингвальным названием "Язык мой – Wrack мой!", я поняла, в чём тут дело. На ней Гасан Гусейнов говорил в частности о том, что современный человек не в состоянии прочесть толстый роман, зато ему по силам 150 рассказов того же суммарного объема. Отсюда и форма этой книги: от эмоциональных и интеллектуальных возможностей потенциального читателя.
Не стоит забывать и о том, что перед нами – великолепный лектор, тонко чувствующий свою аудиторию. А от прекрасного лектора обычно ждёшь скучной, неяркой книги. Как правило, талант оратора не сочетается с текстовой одаренностью, ровно как и наоборот. Известно, что Ницше выгнали из Базельского университета за то, что он нудно бубнил себе под нос, а чтение Бродским своих стихов вообще трудно слушать без содрогания. Верно и обратное... В результате от человека остаются обычно либо книги, либо воспоминания современников. Это случай поэтов типа Блока или Воденникова, завораживающих своей личностью, присущим им природным магнетизмом, который утекает сквозь пальцы, не оставляя следа. И через сто лет оказывается совершенно непонятным, почему Александра Блока называли великим поэтом.
Так вот, Гасан Гусейнов и в книге остается верным своей живости и открытости, нетипичной для наших депрессивных широт. Вот, например, цитата: «…много лет спустя я сам решился на эксперимент: в длинной статье по мифологии называл главного героя гомеровской «Илиады» то Ахиллесом (в тексте статьи), то Ахиллом (в комментариях). Увы, никто этого мелкого хулиганства не заметил. Даже корректор издательства АН СССР. Приближались времена перестройки, менялись названия городов и государств, тут уж было не до Ахилла-Ахиллеса[1]». Другую хулиганскую выходку автор вставляет в главу о Ганимеде, Зевсе и пресловутом педофильском лобби: «…виночерпием на Олимпе была прекрасная Геба (имя ее, кстати, одного корня с широко употребляемым, но редко анализируемым русским глаголом с общим значением «упражняться в юношеском росте[2]»». Я думаю, что все взрослые русские люди знают этот глагол. И вот таких завуалированных шуток полна эта книга. Однако под маской трикстера-пересмешника зачастую скрывается лицо трагедии.
Идеологическую основу этой книги, сфокусированной на изменениях в русском языке, которые произошли в «нулевые», Гусейнов закладывает ещё в статье «Язык и травма освобождения[3]». Здесь философ указывает на парадокс: наиболее инертная из реальностей – языковая. Однако «мельчайший свежий сдвиг в языке, разрешение на новое слово или на незаметное смещение значения, может изменить жизнь целого сообщества всего за несколько месяцев, а иногда и дней[4]». Причём на выход из этой ситуации потребуются многие годы. «Язык, на котором мы говорим и думаем, – это травма. Сходство красного мясистого тела без костей во рту с незаживающей раной – живая метафора одного из главных свойств языка в лингвистическом смысле – давать человеку средства для осмысления и преодоления личных и общественных травм[5]».
Какие травмы присущи русскому языку «нулевых»?
Подписаться на:
Сообщения (Atom)