https://arzamas.academy/courses/95
С интересом послушала лекции Льва Лурье "Довлатов и Ленинград".
Показаны сообщения с ярлыком Довлатов. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Довлатов. Показать все сообщения
пятница, 28 января 2022 г.
четверг, 23 декабря 2021 г.
Круглый стол "Опять Довлатов!"
В круглом столе принимали участие:
- Арьев Андрей Юрьевич — литературовед, литературный критик, редактор журнала «Звезда». Исследователь творчества С.Д. Довлатова.
- Некрасов Сергей Михайлович — директор Всероссийского музея А.С.Пушкина, заслуженный деятель искусств Российской Федерации.
- Попов Валерий Георгиевич — писатель, поэт и сценарист. Глава Союза писателей Санкт-Петербурга.
- Сухих Игорь Николаевич — профессор Санкт-Петербургского государственного университета, член Союза писателей Санкт-Петербурга, литературовед и писатель.
- Шагин Дмитрий Владимирович — советский и российский художник, кинорежиссёр, актёр, член творческой группы «Митьки».
- Арьев Андрей Юрьевич — литературовед, литературный критик, редактор журнала «Звезда». Исследователь творчества С.Д. Довлатова.
- Некрасов Сергей Михайлович — директор Всероссийского музея А.С.Пушкина, заслуженный деятель искусств Российской Федерации.
- Попов Валерий Георгиевич — писатель, поэт и сценарист. Глава Союза писателей Санкт-Петербурга.
- Сухих Игорь Николаевич — профессор Санкт-Петербургского государственного университета, член Союза писателей Санкт-Петербурга, литературовед и писатель.
- Шагин Дмитрий Владимирович — советский и российский художник, кинорежиссёр, актёр, член творческой группы «Митьки».
пятница, 13 ноября 2020 г.
пятница, 24 июля 2020 г.
Моё самообразование. Вебинар Игоря Сухих «Сергей Довлатов: три круга прозы»
http://www.alfa-dialog.ru/dovlatonline
Посмотрела замечательный вебинар Игоря Сухих «Сергей Довлатов: три круга прозы».
В лекции Игоря Николаевича Сухих, автора книги о писателе («Сергей Довлатов: время, место, судьба. Изд. 4-е, СПб., 2019) и нескольких комментированных изданий его сочинений, творчество Довлатова будет представлено не в хронологической последовательности, а как несколько кругов, представляющих разные грани поэтики: фирменного и экспериментального, периферийного Довлатова. Речь пойдет также о неопубликованных произведениях, не входящих в «довлатовский канон».
Посмотрела замечательный вебинар Игоря Сухих «Сергей Довлатов: три круга прозы».
В лекции Игоря Николаевича Сухих, автора книги о писателе («Сергей Довлатов: время, место, судьба. Изд. 4-е, СПб., 2019) и нескольких комментированных изданий его сочинений, творчество Довлатова будет представлено не в хронологической последовательности, а как несколько кругов, представляющих разные грани поэтики: фирменного и экспериментального, периферийного Довлатова. Речь пойдет также о неопубликованных произведениях, не входящих в «довлатовский канон».
Сергей Довлатов. Повесть "Интервью". Журнал "Юность", №6, 1974 г.
http://www.sergeidovlatov.com/books/interview.html
Читать повесть. В собрании сочинений не опубликована.
Читать повесть. В собрании сочинений не опубликована.
четверг, 19 декабря 2019 г.
четверг, 1 марта 2018 г.
четверг, 1 февраля 2018 г.
Фильм «Довлатов» режиссера Алексея Германа-мл.
Медуза
Вышел трейлер фильма «Довлатов» режиссера Алексея Германа-мл. Картина расскажет о нескольких днях из жизни писателя Сергея Довлатова. Действие фильма разворачивается в начале ноября 1971 года, в Ленинграде, накануне эмиграции друга Довлатова — Иосифа Бродского.
Роль Довлатова исполнил сербский актер Милан Марич. Также в картине снялись Артур Бесчастный (в роли Бродского), Елена Лядова, Данила Козловский и Светлана Ходченкова.
Премьера фильма состоится на 68-м Берлинском международном кинофестивале. В российских кинотеатрах «Довлатов» будет идти с 1 по 4 марта 2018 года.
суббота, 21 октября 2017 г.
Сергей Довлатов рекомендует. Эти книги должен прочитать каждый
Список книг
Сергей Довлатов 1 июля 1963 года отправил письмо актрисе ленинградского театра Т.Уржумовой со списком литературы, которою обязательно нужно прочитать. Довлатов тогда был 21-летним юношей, познававшим мир литературы, чтобы начать создавать искусство.
- На первом месте Герцен «Былое и думы». Другие произведения автора Довлатов не рекомендует читать.
- Далее следует глубокий роман Достоевского «Бесы». Но если вы хотите прочитать что-нибудь отличное от привычного стиля Достоевского, открывайте рассказ «Чужая жена и муж под кроватью».
- «Севастопольские рассказы» и «Казаки» Л. Толстого.
- Рассказы Куприна, Бунина и Андреева. Удивительно, что Довлатов относит в ряд достаточно романтических писателей Андреева, чьи рассказы обладают большей экзистенциальной направленностью.
- Ранние рассказы Алексея Толстого.
- Довлатов советует книги Е.Замятина, но делает ремарку, что достать их почти нереально.
- Далее писатель называет нудной тёткой Елену Гуро, но тоже относит её произведения в этот список.
- Обратите внимание на очерки Ларисы Рейснер.
- Лев Славин «Наследник».
- Как и Замятина, юный писатель советует поискать Бориса Пильняка. В те годы его произведения находились под запретом.
- Юмористические рассказы Аркадия Аверченко и Зощенко.
Из английской литературы Довлатов советует следующие шедевры.
- Гилберт Кит Честертон.
- Р. Олдингтон. Рассказы и «Смерть героя».
- Джон Уэйн. «Спеши вниз».
- Рассказы Герберта Уэллса.
Будущий писатель отмечает изысканный художественный стиль французских литераторов.
- Несомненно, «Милый друг» Мопассана.
- Жюль Ренар. «Рыжик».
- Поль Гимар.
- Пьесы Жака Кокто.
- Произведения Марселя Пруста Довлатов называет «отходами от Достоевского».
- У Бальзака советует «Шагреневую кожу».
Из германских писателей отмечает только Стефана Цвейга и Генриха Бёлля.
- Среди американских писателей особенно выделяет любимого им Хемингуэя, советует в первую очередь прочитать произведения «Фиеста», «Смерть после полудня», «Белые слоны», «Убийцы», «В наше время», «Там, где чисто, светло».
- У Стивега Крейна выделяет рассказ «Голубой отель».
- Стейнбек - «Жемчужина» и «Зима тревоги нашей».
- Сборник «Семь рассказов» Фолкнера.
- Уильям Сароян «Человеческая комедия».
- Джон Дос-Пассос «Манхэттен».
воскресенье, 27 сентября 2015 г.
Был ли Довлатов великим писателем?
Был ли Довлатов великим писателем? Дискуссия Антона Долина и Анны Наринской
Годовщина смерти Довлатова запустила серию споров: текст Дмитрия Быкова схлестнул поклонников и критиков писателя, а на фестиваль Довлатова, проходящий под патронажем губернатора, чье имя связывают с делом Кашина, многие ехать отказались. «Афиша» публикует разговор о Довлатове, политике и любви.
Годовщина смерти Довлатова запустила серию споров: текст Дмитрия Быкова схлестнул поклонников и критиков писателя, а на фестиваль Довлатова, проходящий под патронажем губернатора, чье имя связывают с делом Кашина, многие ехать отказались. «Афиша» публикует разговор о Довлатове, политике и любви.
воскресенье, 6 сентября 2015 г.
Дмитрий Быков: "Раньше я относился к Довлатову спокойно, и массовый психоз вокруг него был мне непонятен. Сегодня я отношусь к нему прохладно"
Дмитрий Быков
КОМПРОМИСС
Писатель Дмитрий Быков доказывает, что Сергей Довлатов — средний писатель, а в его славе виноваты читатели. Сам Довлатов почти ни при чем. Дмитрий Быков, короче говоря, добавил ложку дегтя. Сделал это тактично, искусно; если честно, Дмитрий наверняка все это сказал только для того, чтобы возникло желание перечитать и «Зону», и Заповедник», и особенно «Иностранку». Может, Дмитрий Быков этого и не хотел. А может, и хотел. В любом случае ответственность ляжет на читателя. Как всегда.
Раньше я относился к Довлатову спокойно, и массовый психоз вокруг него был мне непонятен. Сегодня я отношусь к нему прохладно — более ярких эмоций он вызвать не может, — а к его неумеренным поклонникам — с отвращением. В принципе, писатель за поклонников не отвечает (или отвечает в очень малой степени), но случай Довлатова — особый. Он легитимизировал и наделил нешуточным самомнением целый класс людей, и людей чрезвычайно противных, шумных. Именно эти люди, заслышав критику в адрес своего кумира, немедленно набрасываются на критика с визгом «Это зависть!» или «А ты кто такой?». В принципе, их нервозность понятна. Они сознают, что Довлатов был и остается в статусе полуклассика, весьма шатком, и статус этот у него появился не благодаря качеству текстов, а благодаря энтузиазму определенной читательской группы, сильно выросшей за последнее время. Эта публика — суррогат советской интеллигенции, то, что от нее осталось после девяностых, когда лучшие уехали, а остальные деклассировались. В двадцатые годы у нас шли сходные процессы, и самым популярным писателем был тогда Малашкин (не путать с Малышкиным), или скромный, отнюдь не бездарный бытописатель Пантелеймон Романов, или эмигрант-порнограф Каллиников (он пишется именно так, не беспокойтесь). Бабеля как раз считали настоящим порнографом, а Зощенко — грубоватым юмористом, пишущим на потребу невзыскательного пролетария и пошлого мещанина.
Довлатов, в принципе, безвреден, поскольку утоляет потребность обывателя в высоком, а удовлетворять ее обязательно надо: лучше пусть читают Асадова, чем слушают «Ласковый май» или, не дай бог, впадают в фошызм. Нужны, однако, люди, которые бы напоминали обывателю, что удовлетворение его потребностей не есть главная задача литературы; что байка — дембельская, морская или эротическая — не высший жанр прозы; что теплохладность, как мы помним, никогда не была христианской добродетелью! («О, если бы ты был холоден и горяч! Но поскольку ты тепл, то изблюю».) В прозе Довлатова нет ни стилистических, ни фабульных открытий; ни оглушительных, переворачивающих сознание трагедий, ни высокой комедии, ни безжалостной точности, ни сколько-нибудь убедительного мифа. Это среднесоветская (почему и популярная именно в постсоветской России) хроника скуки и раздражения — двух главных довлатовских эмоций, — охватывающих обывательскую душу. Ни тебе порывов и прорывов, ни отчаянного самобичевания, ни даже подлинного разрушения, серный запах которого обдает читателя с каждой страницы Венедикта Ерофеева; Довлатов и саморазрушаться по-ерофеевски не может — за каждым запоем следует очередной «Компромисс». Собственно, таких компромиссов у Довлатова чем дальше, тем больше; характерная черта второсортных, слабых талантов — их неуклонная деградация. «Зона» написана на уровне хорошего шестидесятнического реализма, и появиться в печати ей помешал только стойкий советский запрет на описание собственной пенитенциарной системы: это дозволялось только своим, в ограниченном количестве и с непременным исправлением в финале, лучше бы со свадьбой. Кстати, и «Зона» поражает тем, что нет в ней ни шаламовского вопрошания о человеческой природе, ни солженицынской точности в деталях (Солженицын так описывает голод, что редкий читатель удержится от срочного поглощения куска черного хлеба с солью): это именно байки о тюряге и казарме, которые имеют широкое хождение среди русских читателей. Довлатов внушил этому русскому читателю, что каждый рассказчик таких баек, в меру веселых, в меру страшноватых (никогда не жутких!), и сам может написать нечто подобное — никакие аховые способности для этого не нужны, трави знай. Но следующие тексты Довлатова — особенно последние, написанные уже на Западе, — поражают падением и того весьма скромного таланта, какой у него был: брайтонские байки скучнее зековских и армейских. «Иностранка» — пример неудачной попытки угодить самому невзыскательному читателю: это написано так претенциозно и при этом так плохо, что даже люди, отказывающие Довлатову в культовом статусе, читают этот текст с чувством легкого стыда за нелюбимого автора. Оба «Соло» — на ундервуде и на IBM — опять-таки демонстрируют вырождение жанра: байка уже не прикидывается новеллой, поскольку для новеллы требуется и тщательно прописанный контекст, и острая фабула, и внезапная развязка, — нет, читателю предлагается обычный похмельный треп, и какая читателю разница, что каждое слово в этом трепе начинается с новой буквы, ни разу не повторяясь? Ну а повторялась бы она, — что, проза Довлатова стала бы музыкальнее или глубже? Его своеобразная епитимья, по выражению Андрея Арьева, — ни разу не начинать слова в одном предложении с двух одинаковых букв — могла создать у самого Довлатова ощущение творческого поиска и даже интеллектуального труда; но читателю от этого ни жарко, ни холодно.
КОМПРОМИСС
Писатель Дмитрий Быков доказывает, что Сергей Довлатов — средний писатель, а в его славе виноваты читатели. Сам Довлатов почти ни при чем. Дмитрий Быков, короче говоря, добавил ложку дегтя. Сделал это тактично, искусно; если честно, Дмитрий наверняка все это сказал только для того, чтобы возникло желание перечитать и «Зону», и Заповедник», и особенно «Иностранку». Может, Дмитрий Быков этого и не хотел. А может, и хотел. В любом случае ответственность ляжет на читателя. Как всегда.
Раньше я относился к Довлатову спокойно, и массовый психоз вокруг него был мне непонятен. Сегодня я отношусь к нему прохладно — более ярких эмоций он вызвать не может, — а к его неумеренным поклонникам — с отвращением. В принципе, писатель за поклонников не отвечает (или отвечает в очень малой степени), но случай Довлатова — особый. Он легитимизировал и наделил нешуточным самомнением целый класс людей, и людей чрезвычайно противных, шумных. Именно эти люди, заслышав критику в адрес своего кумира, немедленно набрасываются на критика с визгом «Это зависть!» или «А ты кто такой?». В принципе, их нервозность понятна. Они сознают, что Довлатов был и остается в статусе полуклассика, весьма шатком, и статус этот у него появился не благодаря качеству текстов, а благодаря энтузиазму определенной читательской группы, сильно выросшей за последнее время. Эта публика — суррогат советской интеллигенции, то, что от нее осталось после девяностых, когда лучшие уехали, а остальные деклассировались. В двадцатые годы у нас шли сходные процессы, и самым популярным писателем был тогда Малашкин (не путать с Малышкиным), или скромный, отнюдь не бездарный бытописатель Пантелеймон Романов, или эмигрант-порнограф Каллиников (он пишется именно так, не беспокойтесь). Бабеля как раз считали настоящим порнографом, а Зощенко — грубоватым юмористом, пишущим на потребу невзыскательного пролетария и пошлого мещанина.
Довлатов, в принципе, безвреден, поскольку утоляет потребность обывателя в высоком, а удовлетворять ее обязательно надо: лучше пусть читают Асадова, чем слушают «Ласковый май» или, не дай бог, впадают в фошызм. Нужны, однако, люди, которые бы напоминали обывателю, что удовлетворение его потребностей не есть главная задача литературы; что байка — дембельская, морская или эротическая — не высший жанр прозы; что теплохладность, как мы помним, никогда не была христианской добродетелью! («О, если бы ты был холоден и горяч! Но поскольку ты тепл, то изблюю».) В прозе Довлатова нет ни стилистических, ни фабульных открытий; ни оглушительных, переворачивающих сознание трагедий, ни высокой комедии, ни безжалостной точности, ни сколько-нибудь убедительного мифа. Это среднесоветская (почему и популярная именно в постсоветской России) хроника скуки и раздражения — двух главных довлатовских эмоций, — охватывающих обывательскую душу. Ни тебе порывов и прорывов, ни отчаянного самобичевания, ни даже подлинного разрушения, серный запах которого обдает читателя с каждой страницы Венедикта Ерофеева; Довлатов и саморазрушаться по-ерофеевски не может — за каждым запоем следует очередной «Компромисс». Собственно, таких компромиссов у Довлатова чем дальше, тем больше; характерная черта второсортных, слабых талантов — их неуклонная деградация. «Зона» написана на уровне хорошего шестидесятнического реализма, и появиться в печати ей помешал только стойкий советский запрет на описание собственной пенитенциарной системы: это дозволялось только своим, в ограниченном количестве и с непременным исправлением в финале, лучше бы со свадьбой. Кстати, и «Зона» поражает тем, что нет в ней ни шаламовского вопрошания о человеческой природе, ни солженицынской точности в деталях (Солженицын так описывает голод, что редкий читатель удержится от срочного поглощения куска черного хлеба с солью): это именно байки о тюряге и казарме, которые имеют широкое хождение среди русских читателей. Довлатов внушил этому русскому читателю, что каждый рассказчик таких баек, в меру веселых, в меру страшноватых (никогда не жутких!), и сам может написать нечто подобное — никакие аховые способности для этого не нужны, трави знай. Но следующие тексты Довлатова — особенно последние, написанные уже на Западе, — поражают падением и того весьма скромного таланта, какой у него был: брайтонские байки скучнее зековских и армейских. «Иностранка» — пример неудачной попытки угодить самому невзыскательному читателю: это написано так претенциозно и при этом так плохо, что даже люди, отказывающие Довлатову в культовом статусе, читают этот текст с чувством легкого стыда за нелюбимого автора. Оба «Соло» — на ундервуде и на IBM — опять-таки демонстрируют вырождение жанра: байка уже не прикидывается новеллой, поскольку для новеллы требуется и тщательно прописанный контекст, и острая фабула, и внезапная развязка, — нет, читателю предлагается обычный похмельный треп, и какая читателю разница, что каждое слово в этом трепе начинается с новой буквы, ни разу не повторяясь? Ну а повторялась бы она, — что, проза Довлатова стала бы музыкальнее или глубже? Его своеобразная епитимья, по выражению Андрея Арьева, — ни разу не начинать слова в одном предложении с двух одинаковых букв — могла создать у самого Довлатова ощущение творческого поиска и даже интеллектуального труда; но читателю от этого ни жарко, ни холодно.
вторник, 16 октября 2012 г.
Фильм "Написано Сергеем Довлатовым" - 2012
Фильм "Написано Сергеем Довлатовым" - 2012
Режиссёр - Роман Либеров.
Режиссёр - Роман Либеров.
суббота, 1 октября 2011 г.
Михаил Золотоносов: "Главная тайна заключена, на мой взгляд, в том, что как писатель Довлатов вообще не тянет на конференции, «чтения» и изучение"
ИсточникМихаил Золотоносов
Мое личное отношение к писателю Довлатову и к мероприятиям, которые в его честь проводит редакция журнала «Звезда», взявшего наследие Довлатова под опеку, сложилось давно, и я бы не стал излагать свое мнение об этом сейчас, если бы случайно не оказался в Музее Ахматовой на докладах второго дня вторых Довлатовских чтений.
Дело в том, что в Петербург на это действо был приглашен широко известный в узких литературоведческих кругах американский славист Омри Ронен. Он хотел подарить мне свою последнюю книжку «Чужелюбие», выпущенную журналом «Звезда» в 2010 г. и составленную из статей, которые Омри публикует в журнале. А я хотел подарить ему свою книжку «Другой Чехов». При этом Омри знал, что на территорию редакции «Звезда» я не войду никогда, а тут так удачно вышло, что второй день чтений проходил в Музее Ахматовой, который под мои табу не подпадает.
Я пришел раньше, чем мы условились, и стал слушать выступавшего, точнее, выступавшую, а заодно сразу пропитался атмосферой мероприятия. Ведущим был соредактор «Звезды» Я. Гордин, второй соредактор А. Арьев сидел в последнем ряду и, видимо, «рулил». Выступала переводчица Довлатова на итальянский язык, дама преклонных лет. Помимо проблем с дикцией и, вероятно, вообще с русским языком, вследствие чего она изъяснялась на некоем русско-итальянском «суржике», у нее явно были проблемы с содержанием выступления. То есть было заметно, что сказать ей особенно не о чем. Точнее, вообще не о чем. Поэтому она с нескрываемым восторгом сообщала о каких-то совсем незначительных деталях из жизни Довлатова. Впрочем, понять смысл выступления переводчицы ввиду проблем с языком и речью я не мог: примерно половина слов была непонятна, а фразы по своему грамматическому строю заметно отличались от нормальных.
Как уж она перевела Довлатова на итальянский, я не знаю, но я мысленно представил, что написал бы Довлатов про этот доклад и эту восторженную тетеньку, и мне стало смешно по-настоящему. Это была идеальная героиня для Довлатова, больше всего любившего смешно и беспощадно описывать людей, с которыми его сводила судьба.
Ведущий заседание Я. Гордин, сидевший лицом к залу, лицо имел, как мне показалось, каменное, злое и страшное, а когда переводчице еще и задали вопрос – после ритуального вопроса ведущего: «Вопросы есть?», и она начала опять говорить что-то столь же длинное и непонятное, Гордин окаменел еще сильнее, и следующий свой вопрос: «Вопросы есть?» задал уже столь выразительно, что вопросы закончились сразу.
Я пришел раньше, чем мы условились, и стал слушать выступавшего, точнее, выступавшую, а заодно сразу пропитался атмосферой мероприятия. Ведущим был соредактор «Звезды» Я. Гордин, второй соредактор А. Арьев сидел в последнем ряду и, видимо, «рулил». Выступала переводчица Довлатова на итальянский язык, дама преклонных лет. Помимо проблем с дикцией и, вероятно, вообще с русским языком, вследствие чего она изъяснялась на некоем русско-итальянском «суржике», у нее явно были проблемы с содержанием выступления. То есть было заметно, что сказать ей особенно не о чем. Точнее, вообще не о чем. Поэтому она с нескрываемым восторгом сообщала о каких-то совсем незначительных деталях из жизни Довлатова. Впрочем, понять смысл выступления переводчицы ввиду проблем с языком и речью я не мог: примерно половина слов была непонятна, а фразы по своему грамматическому строю заметно отличались от нормальных.
Как уж она перевела Довлатова на итальянский, я не знаю, но я мысленно представил, что написал бы Довлатов про этот доклад и эту восторженную тетеньку, и мне стало смешно по-настоящему. Это была идеальная героиня для Довлатова, больше всего любившего смешно и беспощадно описывать людей, с которыми его сводила судьба.
Ведущий заседание Я. Гордин, сидевший лицом к залу, лицо имел, как мне показалось, каменное, злое и страшное, а когда переводчице еще и задали вопрос – после ритуального вопроса ведущего: «Вопросы есть?», и она начала опять говорить что-то столь же длинное и непонятное, Гордин окаменел еще сильнее, и следующий свой вопрос: «Вопросы есть?» задал уже столь выразительно, что вопросы закончились сразу.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)