Показаны сообщения с ярлыком Л.Андреев. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Л.Андреев. Показать все сообщения
суббота, 4 июня 2022 г.
четверг, 24 ноября 2016 г.
Участие в XI Всероссийской научно-практической конференции "Проблемы фундаментальной подготовки в школе и вузе в контексте современности" - 2016
Сайт ЧГУ
На XI Всероссийскую научно-практическую конференцию "Проблемы фундаментальной подготовки в школе и вузе в контексте современности" отправила тезисы статьи. Вот они.
Дневник мёртвого человека. «Красный смех» Леонида Андреева
«Андреев всё меня пугает, а мне не страшно», - эту фразу приписывают Льву Толстому. Не соглашусь с великим классиком: я читала «Красный смех» ночью, все спали, финальные страницы заставили сердце биться сильнее. Мне было страшно.
Интересно, видел ли Леонид Андреев (1871-1919) картину норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка «Крик» (1893)? Заставили вспомнить знаменитое полотно эти ассоциации: «Вот поднялась над толпою голова лошади с красными безумными глазами и широко оскаленным ртом, только намекающим на какой-то страшный и необыкновенный крик, поднялась, упала» [1].
В 11 классе рассказываю ученикам о модернистских течениях в искусстве. Упоминаю также экспрессионизм и его представителей: Евгения Замятина, Леонида Андреева, Бориса Ямпольского, Франца Кафку, Густава Майринка, Альфреда Дёблина. Мир их героев – «это хаотическое нагромождение вещей, событий, идей. Посреди этого хаоса одинокая личность, пребывающая в постоянном страхе за свою судьбу» [2]. Фрагментарность, деформации, разорванность, ужасные эмоциональные переживания, ощущения конца света – характерные черты экспрессионизма [3]. Да, «Красный смех» в этом ряду.
Подзаголовок рассказа - «Отрывки из найденной рукописи». Кто автор рукописи? Почему только отрывки? Где и когда её нашли? Писатель не даёт ответов на эти вопросы. А «всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота пространства и времени, то есть хронотопа» [4].
В каком мире живут герои Андреева? Пространство: энская дорога, батарея, чужие поля, чёрные ущелья, дальние холмы, санитарный поезд, город, квартира, кабинет, театр, толпа. Время: лето (зной), день, ночь, сутки, вечер, утро, «...уже восьмой день продолжается сражение. Оно началось в прошлую пятницу, и прошли суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг, и вновь наступила пятница и прошла, — а оно все продолжается». Мир рассказа – мир апокалиптический, в котором живут и воюют (погибают) безумные люди. Сама земля отказывается от них, выталкивает их трупы из своего чрева. Хозяином мира становится Красный смех, метафора смерти.
Рассказ состоит из 19 отрывков (19-ый называется «последний»), входящих в 2 части. Первая часть (9 отрывков) – образы сумасшедшего искалеченного человека, вернувшегося с войны, которые восстановил на бумаге младший брат после смерти старшего. Вторая часть (10 отрывков) – собственные записи младшего брата, идущего к безумию. Первые предложения каждого отрывка являются разорванными обрывками целого. Форма произведения, разорванная, обрывочная, соответствует такому же мертвенному содержанию.
Важную роль в любом художественном тексте играют сны, воспоминания героев. Сопоставлю именно такие эпизоды. В отрывке 1 есть сон наяву (воспоминание) умершего брата: «А в соседней комнате, и я их не вижу, будто бы находятся жена моя и сын. Если бы я мог кричать, я закричал бы — так необыкновенен был этот простой и мирный образ, этот клочок голубых обоев и запыленный, нетронутый графин». Это же снится герою и во 2 отрывке. В отрывке 15 второму брату снятся дети-убийцы: «Их рты походили на пасти жаб или лягушек и раскрывались судорожно и широко; за прозрачною кожей их голых тел угрюмо бежала красная кровь — и они убивали друг друга, играя». Очевидно, как мирный образ ребёнка превращается в безумный образ «голодной крысы»: «Он обрывался и пищал, и так быстро мелькал по стене, что я не мог уследить за его порывистыми, внезапными движениями». В погибающем мире даже дети являются дьявольскими выродками.
Таким образом, основные мотивы рассказа – безумие и смерть, война и насилие, приближение конца света. Обратим внимание на некоторые микротемы отрывков. Отрывок 1. Толпа безумных военных людей идёт куда-то под беспощадным солнцем. Отрывок 3. В армиях появилось много душевнобольных. Отрывок 5. Едут на поезде за ранеными, студент говорит о сумасшедших, слышен дикий стон множества раненых, студент застрелился. Отрывок 6. Свои стреляют по своим, разговор с доктором о красном смехе, сумасшествии. Отрывок 9. Младший брат о сумасшествии, раненый брат пытается писать, всё забывает. Отрывок 10. Брат, безногий сумасшедший калека, умер. Рассказ о последних днях его, о своём будущем безумии. Отрывок 12. Начинается сумасшествие: видит своего умершего брата в кресле. Отрывок 17. В городе побоище. Отрывок 18. Письмо убитого жениха сестры о наслаждении убивать людей. Отрывок последний. Митинг «Долой войну», толпа, бег, жду дома смерти, земля исторгает трупы. За окном в багровом и неподвижном свете стоял сам Красный смех.
Словесные ряды ключевых слов неизбежно выводят на ту же апокалиптическую идею рассказа. Безумие. «Ужас, измученный мозг, тяжёлый бред, обезумевшая земля, безумные люди, много сумасшедших, больше, чем раненых». Жара. «Зной, солнце, запёкшиеся губы, раскалённый воздух, страшное солнце, иссушающий жар, обожжённые затылки, солнечный удар». Люди. «Армия немых, глухи, слепы, точно не живые люди это шли, а армия бесплотных теней; не голова, а какой-то странный и необыкновенный шар; бесконечные молчаливые ряды, кучка серых людей» Смерть. «Красный смех» (повторяется словосочетание много раз). Война. «Люди дрались камнями, руками, грызлись, как собаки. Когда же кончится эта безумная бойня!».
Таким был мир в представлении Леонида Андреева в 1904 году. Даже Первая мировая война ещё только через 10 лет. Что бы он написал после Второй мировой войны? Отечеством, действительно, он объявил бы сумасшедший дом.
Список литературы
1.http://www.ilibrary.ru/text/1646/p.1/index.html «Красный смех».
2.http://www.philologicalbook.ru/uchebnaya-literatura/volkov-if-teoriya-literatury-stranica-225.html Волков И.Ф. «Теория литературы».
3.http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Borev/_23.php Борев Ю. «Эстетика».
4.http://www.chronos.msu.ru/old/RREPORTS/bakhtin_hronotop/hronotop10.html М. М. Бахтин «Формы времени и хронотопа в романе».
На XI Всероссийскую научно-практическую конференцию "Проблемы фундаментальной подготовки в школе и вузе в контексте современности" отправила тезисы статьи. Вот они.
Дневник мёртвого человека. «Красный смех» Леонида Андреева
«Андреев всё меня пугает, а мне не страшно», - эту фразу приписывают Льву Толстому. Не соглашусь с великим классиком: я читала «Красный смех» ночью, все спали, финальные страницы заставили сердце биться сильнее. Мне было страшно.
Интересно, видел ли Леонид Андреев (1871-1919) картину норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка «Крик» (1893)? Заставили вспомнить знаменитое полотно эти ассоциации: «Вот поднялась над толпою голова лошади с красными безумными глазами и широко оскаленным ртом, только намекающим на какой-то страшный и необыкновенный крик, поднялась, упала» [1].
В 11 классе рассказываю ученикам о модернистских течениях в искусстве. Упоминаю также экспрессионизм и его представителей: Евгения Замятина, Леонида Андреева, Бориса Ямпольского, Франца Кафку, Густава Майринка, Альфреда Дёблина. Мир их героев – «это хаотическое нагромождение вещей, событий, идей. Посреди этого хаоса одинокая личность, пребывающая в постоянном страхе за свою судьбу» [2]. Фрагментарность, деформации, разорванность, ужасные эмоциональные переживания, ощущения конца света – характерные черты экспрессионизма [3]. Да, «Красный смех» в этом ряду.
Подзаголовок рассказа - «Отрывки из найденной рукописи». Кто автор рукописи? Почему только отрывки? Где и когда её нашли? Писатель не даёт ответов на эти вопросы. А «всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота пространства и времени, то есть хронотопа» [4].
В каком мире живут герои Андреева? Пространство: энская дорога, батарея, чужие поля, чёрные ущелья, дальние холмы, санитарный поезд, город, квартира, кабинет, театр, толпа. Время: лето (зной), день, ночь, сутки, вечер, утро, «...уже восьмой день продолжается сражение. Оно началось в прошлую пятницу, и прошли суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг, и вновь наступила пятница и прошла, — а оно все продолжается». Мир рассказа – мир апокалиптический, в котором живут и воюют (погибают) безумные люди. Сама земля отказывается от них, выталкивает их трупы из своего чрева. Хозяином мира становится Красный смех, метафора смерти.
Рассказ состоит из 19 отрывков (19-ый называется «последний»), входящих в 2 части. Первая часть (9 отрывков) – образы сумасшедшего искалеченного человека, вернувшегося с войны, которые восстановил на бумаге младший брат после смерти старшего. Вторая часть (10 отрывков) – собственные записи младшего брата, идущего к безумию. Первые предложения каждого отрывка являются разорванными обрывками целого. Форма произведения, разорванная, обрывочная, соответствует такому же мертвенному содержанию.
Важную роль в любом художественном тексте играют сны, воспоминания героев. Сопоставлю именно такие эпизоды. В отрывке 1 есть сон наяву (воспоминание) умершего брата: «А в соседней комнате, и я их не вижу, будто бы находятся жена моя и сын. Если бы я мог кричать, я закричал бы — так необыкновенен был этот простой и мирный образ, этот клочок голубых обоев и запыленный, нетронутый графин». Это же снится герою и во 2 отрывке. В отрывке 15 второму брату снятся дети-убийцы: «Их рты походили на пасти жаб или лягушек и раскрывались судорожно и широко; за прозрачною кожей их голых тел угрюмо бежала красная кровь — и они убивали друг друга, играя». Очевидно, как мирный образ ребёнка превращается в безумный образ «голодной крысы»: «Он обрывался и пищал, и так быстро мелькал по стене, что я не мог уследить за его порывистыми, внезапными движениями». В погибающем мире даже дети являются дьявольскими выродками.
Таким образом, основные мотивы рассказа – безумие и смерть, война и насилие, приближение конца света. Обратим внимание на некоторые микротемы отрывков. Отрывок 1. Толпа безумных военных людей идёт куда-то под беспощадным солнцем. Отрывок 3. В армиях появилось много душевнобольных. Отрывок 5. Едут на поезде за ранеными, студент говорит о сумасшедших, слышен дикий стон множества раненых, студент застрелился. Отрывок 6. Свои стреляют по своим, разговор с доктором о красном смехе, сумасшествии. Отрывок 9. Младший брат о сумасшествии, раненый брат пытается писать, всё забывает. Отрывок 10. Брат, безногий сумасшедший калека, умер. Рассказ о последних днях его, о своём будущем безумии. Отрывок 12. Начинается сумасшествие: видит своего умершего брата в кресле. Отрывок 17. В городе побоище. Отрывок 18. Письмо убитого жениха сестры о наслаждении убивать людей. Отрывок последний. Митинг «Долой войну», толпа, бег, жду дома смерти, земля исторгает трупы. За окном в багровом и неподвижном свете стоял сам Красный смех.
Словесные ряды ключевых слов неизбежно выводят на ту же апокалиптическую идею рассказа. Безумие. «Ужас, измученный мозг, тяжёлый бред, обезумевшая земля, безумные люди, много сумасшедших, больше, чем раненых». Жара. «Зной, солнце, запёкшиеся губы, раскалённый воздух, страшное солнце, иссушающий жар, обожжённые затылки, солнечный удар». Люди. «Армия немых, глухи, слепы, точно не живые люди это шли, а армия бесплотных теней; не голова, а какой-то странный и необыкновенный шар; бесконечные молчаливые ряды, кучка серых людей» Смерть. «Красный смех» (повторяется словосочетание много раз). Война. «Люди дрались камнями, руками, грызлись, как собаки. Когда же кончится эта безумная бойня!».
Таким был мир в представлении Леонида Андреева в 1904 году. Даже Первая мировая война ещё только через 10 лет. Что бы он написал после Второй мировой войны? Отечеством, действительно, он объявил бы сумасшедший дом.
Список литературы
1.http://www.ilibrary.ru/text/1646/p.1/index.html «Красный смех».
2.http://www.philologicalbook.ru/uchebnaya-literatura/volkov-if-teoriya-literatury-stranica-225.html Волков И.Ф. «Теория литературы».
3.http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Borev/_23.php Борев Ю. «Эстетика».
4.http://www.chronos.msu.ru/old/RREPORTS/bakhtin_hronotop/hronotop10.html М. М. Бахтин «Формы времени и хронотопа в романе».
В основе статьи мой анализ рассказа "Красный смех".
понедельник, 5 октября 2015 г.
суббота, 22 августа 2015 г.
Курс Дмитрия Быкова "РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ХХ ВЕКА И СТАРШЕКЛАССНИКИ"
Лекции здесь
курс РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ХХ ВЕКА И СТАРШЕКЛАССНИКИ
2013.??.?? ТВОРЧЕСТВО БЛОКА (часть 1)
2013.12.25 ТВОРЧЕСТВО БЛОКА (часть 2)
2014.01.22 ТВОРЧЕСТВО МАКСИМА ГОРЬКОГО
2014.01.29 ТВОРЧЕСТВО ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА
2014.02.05 ТВОРЧЕСТВО АЛЕКСАНДРА КУПРИНА
2014.02.12 ТВОРЧЕСТВО ВЛАДИМИРА МАЯКОВСКОГО
2014.02.19 ТВОРЧЕСТВО СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
2014.02.26 ТВОРЧЕСТВО БОРИСА ПАСТЕРНАКА
2014.03.05 ТВОРЧЕСТВО АННЫ АХМАТОВОЙ
2014.03.12 ТВОРЧЕСТВО ОСИПА МАНДЕЛЬШТАМА
2014.03.19 АРКАДИЙ И БОРИС СТРУГАЦКИЕ: НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА ИЛИ ПРОРОЧЕСТВО
http://www.mioo.ru/
курс РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ХХ ВЕКА И СТАРШЕКЛАССНИКИ
2013.??.?? ТВОРЧЕСТВО БЛОКА (часть 1)
2013.12.25 ТВОРЧЕСТВО БЛОКА (часть 2)
2014.01.22 ТВОРЧЕСТВО МАКСИМА ГОРЬКОГО
2014.01.29 ТВОРЧЕСТВО ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА
2014.02.05 ТВОРЧЕСТВО АЛЕКСАНДРА КУПРИНА
2014.02.12 ТВОРЧЕСТВО ВЛАДИМИРА МАЯКОВСКОГО
2014.02.19 ТВОРЧЕСТВО СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
2014.02.26 ТВОРЧЕСТВО БОРИСА ПАСТЕРНАКА
2014.03.05 ТВОРЧЕСТВО АННЫ АХМАТОВОЙ
2014.03.12 ТВОРЧЕСТВО ОСИПА МАНДЕЛЬШТАМА
2014.03.19 АРКАДИЙ И БОРИС СТРУГАЦКИЕ: НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА ИЛИ ПРОРОЧЕСТВО
http://www.mioo.ru/
вторник, 18 августа 2015 г.
Мой читальный зал: Борис Парамонов, Набоков, Т.Толстая, Н.Толстая, Фадеев, Обломов, Живаго
Борис Михайлович Парамонов - известный культуролог, философ. Его работы - книги, статьи, интервью - очень полезны учителям литературы.
1."Только детские книги читать…".
"Чтение как не только начавшийся, но и длящийся, откладывающийся в памяти, уже непрерывный процесс начинается, однако, в подростковом возрасте. Тут, повторяю, у обычного книгочея-подростка послевоенного времени выбор был невелик. У меня дело обстояло несколько иначе, и я буду об этом говорить, но сначала обратимся именно к разрешенной программе, к одобренной диете. Тут я назвал трех писателей, в разной степени отвечавших этому званию и при этом дозволявшихся: Горький, А. Н. Толстой, Эренбург. Был, конечно, и Шолохов. “Тихий Дон” я прочел опять же подростком, естественно, запомнил, почувствовал достоинства, но как-то не пленился. Верный признак равнодушия — с того допотопного времени мне ни разу не захотелось его перечитать, как делаю со всеми любимыми книгами. Еще деталь: в школах проходилась “Поднятая целина”, активнее спрашивалась и, могу признаться, больше нравилась. Литературоведы спорят об авторстве “Тихого Дона”; интересно, привлекалась ли для сравнительного анализа “Поднятая целина”, уж точно написанная не участником Белого движения. Впрочем, если совпадения обнаружатся, это можно приписать существованию шолоховского тестя Богуславского в предполагаемой роли писателя-призрака, откуда можно вывести и сюжетный ход “Поднятой целины”: белые в подполье Якова Савельича.
Тогда можно перейти к несомненным, апробированным властями авторам. Начнем с Горького. Его книгой была “Жизнь Клима Самгина”.
Но даже самого тонкого читателя прежде всего поражает ее материал. Ее рассказы удивительно информативны, и с годами они все более и более будут обретать ценность первоисточников при суждении о советской, да и постсоветской, жизни. А сказать точнее, никакой разницы между этими двумя историческими состояниями у нее как раз и не обнаруживается. История действительно идет, “свершается”, но в русской жизни не меняется ничего — в самой ее глубине, в недрах, в предполагаемо плодоносных пластах национального бытия. И сюжеты те же и, главное, люди. Читая Наталию Толстую, чувствуешь, что попал “вдоль истории”. Как будто идешь по шпалам желдороги, а сзади не спеша пыхтит паровоз со всеми вагонами; нет, не задавит он тебя, не та скорость, пары почти вышли, но и тебе с дороги почему-то не свернуть, с этих шпал-рельсов не сойти. В некотором роде мирное сосуществование человека с паровозом истории: тем самым, который когда-то летел в коммуну, там намечая остановку. Вот он и остановился, вот это и есть коммуна. Апокалипс нау в некотором роде. И даже не страшно: всего лишь быт, даже “бытовуха”.
Вот есть у нее рассказ под названием “Дом хроников на Чекистов, 5”: о том, как шведские доброхоты привезли подарки русским богаделкам, вроде бальзамов для втирания в голову после мытья волос шампунем. Читаешь и, как всегда, смеешься, трагикомедия российского житья-бытья описана мастерски, “типажи” стопроцентно верные. Надо процитировать хоть концовку".
"Услужливость, слуга, а там и служение — долгу, разумеется. Русская литература знает многих слуг, и чаще всего преданный слуга как раз грубиян, обломовский Захар. Но есть в ней один слуга, который довел социальную функцию до уровня культурной формы. Это Фирс, конечно. Томас Манн (а скорее всего Гете) сказал: достоинство человека определяется не положением его на социальной лестнице, а тем достоинством, с которым он его занимает. “Место красит человека”: любое место! Не надо лезть наверх, сумей у себя, на своем шестке проявиться. Соблюдай “пафос дистанции”. Это феодальная установка. В России феодализма не было, что б ни говорил Павлов-Сильванский, но феодалы были, и не господа, а слуги. Фирс являет пример феодальной психологии, с главным ее свойством — верностью. Фирс в сущности рыцарь. Он и умирает как рыцарь. Рыцарь Бертран, если угодно. Блок с этим бы не спорил.
Гаев, разумеется, — Прекрасная Дама.
У Фирса есть антипод — лакей Яша, от которого курицей пахнет. Но не только курицей: еще шампанским (вылакал) и сигарами. “Приятно выкурить сигару на чистом воздухе”. Яша — низовой “западник”, как Смердяков, только без отцеубийства. Но он уже смеется над барами. Он не европеец, а американец, и без кавычек. Его роднит с американцами одна “отрицательная” (в философском смысле) характеристика: и тот и другие совершенно не чувствительны к иерархии, к “лествице культуры”. Он просится с барыней в Париж, но только потому, что в чеховские времена еще не открыли Америку. Сейчас он в Америке, на Брайтон-Бич, и зовется — вы думаете, Джейкоб? — нет, Яша. Как Хейфец".
Строго говоря, герой Чехова — не террорист вовсе, он раскаявшийся террорист, как это и было с Тихомировым. Чехов читал его нашумевшую брошюру “Почему я перестал быть революционером”, вышедшую в Париже в 1888 году... Тема Достоевского — о христианской окраске, а то и глубине русской революции — жива в последующей литературе, хотя самого Достоевского уже нет. Можно, конечно, вспомнить Толстого, в “Воскресении” давшего Новодворова в несомненной потенции Ленина, но с литературой о терроре эта тема не связана. К тому же при всей психологической достоверности лиц революционеров и правильной разметке их типов Толстой остается “реалистом” не в том “высшем смысле”, который потребен для понимания русского апокалипсиса. Чехов тоже не был охотником до этих тем, и мы видели, с какой иронией подан у него революционер. Достоевского же не было к моменту нового разворачивания революции и литературных ее отражений.
Вернее, был, но “Достоевский для бедных” — Леонид Андреев.
Самая тут известная вещь, конечно, — “Рассказ о семи повешенных”. Два из них — убийцы-уголовники, пятеро — террористы (покушение не удалось — простой способ смягчить тему). И среди террористов — безусловно святая Муся".
Между тем в России, тогда еще Советском Союзе, мнение о неудаче Пастернака в этом его эпическом опыте было не менее распространенным, чем всеобщий восторг зарубежных читателей, из которых едва ли не один Набоков сохранил потребную трезвость суждения (какие бы мотивы ни стояли за его сдержанностью). Роман разочаровал русских читателей - тех, конечно, которым он был доступен. Пожалуй, наиболее резко высказалась Ахматова, сказавшая, что «Доктор Живаго» наполовину написан «Ольгой» (Ивинской). Эта злая шутка - реминисценция из 10-х годов, когда Ахматова, только входя в литературу, уже слышала подобные разговоры о Федоре Сологубе, якобы утратившем контроль над своей работой, романы которого, по слухам, стала дописывать или переписывать жена его Анастасия Чеботаревская. Но генезис этой шутки (или сплетни) не важен, - важно то, что отрицательное суждение Ахматовой о «Докторе Живаго» вполне можно принять вне каких-либо сторонних ассоциаций. Люди, знающие русский язык, русскую литературу и обладающие живым опытом советской жизни, не могут ставить роман Пастернака в ряд отечественной классики. Самое подходящее место для него - как раз Голливуд, где доктор и был по-своему канонизирован, вместе с вальсом на балалайках".
«Небокопы», как говорил, кажется, Крученых.
Конечно, Обломов - не просто плод паразитического барства, как нас учили в школе (да и сейчас, должно быть, учат), а национальный архетип. Это русский, у которого слишком много родины, он не может отделиться, отделаться от матери-земли, не только рождающей, но и поглощающей. Диван, с которого не в силах подняться Обломов, - это Россия, непомерная для русского ноша: России слишком много, гравитация русской земли выше мирового уровня. Святогор-богатырь не сильнее земли, это она его сильнее. В России для того, чтобы быть активным, нужно быть злым. Активный русский не любит России: таковы два русских титана активности - Петр и Ленин. И к ним (парадоксально?) подверстывается Солженицын (злой?). Добрый русский - как раз Обломов, он лежит и спит; или Платон Каратаев, который, в сущности, и не добр, а просто ко всему на свете равнодушен. Его «круглость» у Толстого - целостность бытия, «неразличенное единство».
Остальные же русские - в промежутке между Обломовым и Солженицыным - ни то ни се".
1."Только детские книги читать…".
"Чтение как не только начавшийся, но и длящийся, откладывающийся в памяти, уже непрерывный процесс начинается, однако, в подростковом возрасте. Тут, повторяю, у обычного книгочея-подростка послевоенного времени выбор был невелик. У меня дело обстояло несколько иначе, и я буду об этом говорить, но сначала обратимся именно к разрешенной программе, к одобренной диете. Тут я назвал трех писателей, в разной степени отвечавших этому званию и при этом дозволявшихся: Горький, А. Н. Толстой, Эренбург. Был, конечно, и Шолохов. “Тихий Дон” я прочел опять же подростком, естественно, запомнил, почувствовал достоинства, но как-то не пленился. Верный признак равнодушия — с того допотопного времени мне ни разу не захотелось его перечитать, как делаю со всеми любимыми книгами. Еще деталь: в школах проходилась “Поднятая целина”, активнее спрашивалась и, могу признаться, больше нравилась. Литературоведы спорят об авторстве “Тихого Дона”; интересно, привлекалась ли для сравнительного анализа “Поднятая целина”, уж точно написанная не участником Белого движения. Впрочем, если совпадения обнаружатся, это можно приписать существованию шолоховского тестя Богуславского в предполагаемой роли писателя-призрака, откуда можно вывести и сюжетный ход “Поднятой целины”: белые в подполье Якова Савельича.
Тогда можно перейти к несомненным, апробированным властями авторам. Начнем с Горького. Его книгой была “Жизнь Клима Самгина”.
2."Два эссе о Набокове".
"Недавние разговоры про набоковского недоноска Лору - Лауру, при всем моем отвращении к этому чисто (?) коммерческому проекту, все-таки зафиксировали мысль на знаменитом авторе, а тут еще по телевизиру в очередной раз крутанули “Лолиту” Стэнли Кубрика - фильм 1962 года, сделанный при активном сотрудничестве Набокова (он был соавтором сценария), и я в очередной раз этот фильм посмотрел. Мне нравится эта картина, в отличие от второй экранизации “Лолиты”, снятой сравнительно недавно, лет десять назад. Вторая экранизация рабски следовала книге, а в кино так делать не следует - у кино свои приемы, своя выразительность. В “Лолите” Кубрика как раз эта автономность зрительного развертывания была достигнута, хотя кое-что супротивное роману не совсем воспринималось: староват был Гумберт (вообще-то роскошный англичанин Джеймс Мэйсон), и совсем уж вульгарной представлена Шарлотта (прелестная толстуха Шелли Уинтер). Саму Лолиту превратили в семнадцатилетнюю, а это, как мы помним из романа, для Гумберта уже старость. Фильм нес, выносил и всячески украшал гениальный Питер Селлерс, помимо Куилти выступавший еще и в другой роли: сценаристы сделали его директором Лолитиной школы, который беседует с Гумбертом, номинальным отцом, о необходимости начать ознакомление Лолиты с сексом.
Я пытаюсь не любить Набокова, но стоит о нем заговорить и остановиться уже трудно. Так и в этот раз - решил представить еще одну набоковскую виньетку.
Была в Америке писательница Дороти Паркер".
Я пытаюсь не любить Набокова, но стоит о нем заговорить и остановиться уже трудно. Так и в этот раз - решил представить еще одну набоковскую виньетку.
Была в Америке писательница Дороти Паркер".
3."Дорогая память трупа".
"В литературе учителей у Татьяны Толстой два — Набоков и Гоголь. У Гоголя она научилась тому, что выделил у него как главный фокус сам Набоков: самопорождению образов в движении слов, перечислению, уводящему в бесконечную перспективу, равно телескопическому и микроскопическому видению. Научилась создавать сюжет “простым” движением слов.
Как бы то ни было, визг дяди Жени был страшен, как страшен, должно быть, визг падающего, соскальзывающего в пропасть и держащегося только за пучки травы человека: податливая сухая почва пылит и крошится, выходя из земляных гнезд, корни — близко, близко у глаз; и уже выбежал из своего домика встревоженный паучок или муравей, — он-то останется, а ты-то полетишь, расцветая на короткий миг птицей, полотенцем, еще теплой и живой рогулькой, спеленутой собственным криком, ноги уже царапают пустой воздух, и мир готов, кружась и поворачиваясь, подставить тебе свою пышную, зеленую грубую чашу.
Модель этого текста — тот фрагмент “Мертвых душ”, где тонкие и толстые на балу вызывают образ мух, кружащихся в жаркий летний день над сахаром, который колет старая ключница. Но “послание” собственное: страх рождения как источник страха смерти, единство жизни и смерти.
Она поняла, с самого начала знала, как и полагается писателю, что литература не школа добродетели, а мастерская слова, словесное мастерство. Что “проза” существенно не отличается от “поэзии”. Несомненна поэтическая выучка Толстой. Нетрудно догадаться, что стихи в ее текстах написаны ею самой (исключение — “Кысь”, но об этом дальше). Самый главный поэт в ее прозе — дядя Жорж из рассказа “Любишь — не любишь”, и стишки он сочиняет страшноватые".
Как бы то ни было, визг дяди Жени был страшен, как страшен, должно быть, визг падающего, соскальзывающего в пропасть и держащегося только за пучки травы человека: податливая сухая почва пылит и крошится, выходя из земляных гнезд, корни — близко, близко у глаз; и уже выбежал из своего домика встревоженный паучок или муравей, — он-то останется, а ты-то полетишь, расцветая на короткий миг птицей, полотенцем, еще теплой и живой рогулькой, спеленутой собственным криком, ноги уже царапают пустой воздух, и мир готов, кружась и поворачиваясь, подставить тебе свою пышную, зеленую грубую чашу.
Модель этого текста — тот фрагмент “Мертвых душ”, где тонкие и толстые на балу вызывают образ мух, кружащихся в жаркий летний день над сахаром, который колет старая ключница. Но “послание” собственное: страх рождения как источник страха смерти, единство жизни и смерти.
Она поняла, с самого начала знала, как и полагается писателю, что литература не школа добродетели, а мастерская слова, словесное мастерство. Что “проза” существенно не отличается от “поэзии”. Несомненна поэтическая выучка Толстой. Нетрудно догадаться, что стихи в ее текстах написаны ею самой (исключение — “Кысь”, но об этом дальше). Самый главный поэт в ее прозе — дядя Жорж из рассказа “Любишь — не любишь”, и стишки он сочиняет страшноватые".
4."Пальто цвета земля".
"Не существует в литературе, имеющей право считаться настоящей, так называемого реализма. Притом что материал, с которым она работает, может быть стопроцентно достоверным. Это верно относительно каждого хорошего писателя, а Наталия Толстая была хорошим писателем. Но даже самого тонкого читателя прежде всего поражает ее материал. Ее рассказы удивительно информативны, и с годами они все более и более будут обретать ценность первоисточников при суждении о советской, да и постсоветской, жизни. А сказать точнее, никакой разницы между этими двумя историческими состояниями у нее как раз и не обнаруживается. История действительно идет, “свершается”, но в русской жизни не меняется ничего — в самой ее глубине, в недрах, в предполагаемо плодоносных пластах национального бытия. И сюжеты те же и, главное, люди. Читая Наталию Толстую, чувствуешь, что попал “вдоль истории”. Как будто идешь по шпалам желдороги, а сзади не спеша пыхтит паровоз со всеми вагонами; нет, не задавит он тебя, не та скорость, пары почти вышли, но и тебе с дороги почему-то не свернуть, с этих шпал-рельсов не сойти. В некотором роде мирное сосуществование человека с паровозом истории: тем самым, который когда-то летел в коммуну, там намечая остановку. Вот он и остановился, вот это и есть коммуна. Апокалипс нау в некотором роде. И даже не страшно: всего лишь быт, даже “бытовуха”.
Вот есть у нее рассказ под названием “Дом хроников на Чекистов, 5”: о том, как шведские доброхоты привезли подарки русским богаделкам, вроде бальзамов для втирания в голову после мытья волос шампунем. Читаешь и, как всегда, смеешься, трагикомедия российского житья-бытья описана мастерски, “типажи” стопроцентно верные. Надо процитировать хоть концовку".
5."Русская история наконец оправдала себя в литературе".
"Мы теперь видим Татьяну Толстую в полный ее - громадный -рост. Она и всегда была блестящим писателем. Ныне она - классик русской литературы. Есть такое выражение: наутро он (или она)проснулся знаменитым. Толстая - давно уже знаменитость, но после выхода "Кыси" она проснулась классиком. Это книга о России. Энциклопедия русской жизни, как некогда говорили в таких случаях. Толстая придумала для своей России фауну и флору, историю, географию, границы и соседей, нравы и обычаи населения, песни, пляски, игры. Она создала мир. Кысь - Русь. Цепочка звуковых ассоциаций ясная: кысь - брысь - рысь - Русь. Русь - неведома зверюшка. Есть знаменитая книга "О людях и мышах", которую, надо думать, Толстая вспоминала, глядя в свой магический кристалл. Она же написала о людях, котах и мышах. С какой-то страницы читатель начинает догадываться, что герои книги - коты, а не люди. Вернее, некоторые из людей - коты, а другие (большинство)- мыши. Еще вернее: взаимообращаемость котов и мышей. Русская история - как игра в кошки-мышки. Можно русский лубок вспомнить: мыши хоронят кота. В общем-то, не понять, кто там кого хоронит, но одно ясно: жизни нет. А вернее: она вот такая, жизнь, в городе Федор-Кузьмичске, который раньше назывался Сергей-Сергеичск, а уже на наших глазах переименован в Кудеяр-Кудеярычск - каждый раз по имени очередного Набольшего Мурзы. При этом ничего не происходит, не меняется, а если меняется, то к худшему".
6.Статьи Бориса Парамонова на "Радио Свобода".
7."Фирс"."Услужливость, слуга, а там и служение — долгу, разумеется. Русская литература знает многих слуг, и чаще всего преданный слуга как раз грубиян, обломовский Захар. Но есть в ней один слуга, который довел социальную функцию до уровня культурной формы. Это Фирс, конечно. Томас Манн (а скорее всего Гете) сказал: достоинство человека определяется не положением его на социальной лестнице, а тем достоинством, с которым он его занимает. “Место красит человека”: любое место! Не надо лезть наверх, сумей у себя, на своем шестке проявиться. Соблюдай “пафос дистанции”. Это феодальная установка. В России феодализма не было, что б ни говорил Павлов-Сильванский, но феодалы были, и не господа, а слуги. Фирс являет пример феодальной психологии, с главным ее свойством — верностью. Фирс в сущности рыцарь. Он и умирает как рыцарь. Рыцарь Бертран, если угодно. Блок с этим бы не спорил.
Гаев, разумеется, — Прекрасная Дама.
У Фирса есть антипод — лакей Яша, от которого курицей пахнет. Но не только курицей: еще шампанским (вылакал) и сигарами. “Приятно выкурить сигару на чистом воздухе”. Яша — низовой “западник”, как Смердяков, только без отцеубийства. Но он уже смеется над барами. Он не европеец, а американец, и без кавычек. Его роднит с американцами одна “отрицательная” (в философском смысле) характеристика: и тот и другие совершенно не чувствительны к иерархии, к “лествице культуры”. Он просится с барыней в Париж, но только потому, что в чеховские времена еще не открыли Америку. Сейчас он в Америке, на Брайтон-Бич, и зовется — вы думаете, Джейкоб? — нет, Яша. Как Хейфец".
8."О подражании Христу. Тема террора в русской литературе".
"Достоевский, за смертью, так и не написал Алешу-террориста, но герой-террорист и без него уверенно вошел в русскую литературу. Причем впервые после Достоевского явился в совсем неожиданном месте — у Чехова. Это “Рассказ неизвестного человека”, вдохновленный историей Льва Тихомирова. Строго говоря, герой Чехова — не террорист вовсе, он раскаявшийся террорист, как это и было с Тихомировым. Чехов читал его нашумевшую брошюру “Почему я перестал быть революционером”, вышедшую в Париже в 1888 году... Тема Достоевского — о христианской окраске, а то и глубине русской революции — жива в последующей литературе, хотя самого Достоевского уже нет. Можно, конечно, вспомнить Толстого, в “Воскресении” давшего Новодворова в несомненной потенции Ленина, но с литературой о терроре эта тема не связана. К тому же при всей психологической достоверности лиц революционеров и правильной разметке их типов Толстой остается “реалистом” не в том “высшем смысле”, который потребен для понимания русского апокалипсиса. Чехов тоже не был охотником до этих тем, и мы видели, с какой иронией подан у него революционер. Достоевского же не было к моменту нового разворачивания революции и литературных ее отражений.
Вернее, был, но “Достоевский для бедных” — Леонид Андреев.
Самая тут известная вещь, конечно, — “Рассказ о семи повешенных”. Два из них — убийцы-уголовники, пятеро — террористы (покушение не удалось — простой способ смягчить тему). И среди террористов — безусловно святая Муся".
9.«Доктор Живаго»: провал как триумф".
"В предлагаемом рассуждении я исхожу из того, что «Доктор Живаго» - неудача Пастернака. Этому противоречит, во-первых, мировой успех романа, во-вторых, чрезвычайно высокая авторская оценка этого сочинения. Пастернак, как известно, заявлял не раз, что все, сделанное им в течение долгой и плодотворной поэтической жизни, - ничто по сравнению с романом, считал «Доктора Живаго» вершинным своим достижением. Успех на Западе и во всем мире мог только укрепить его в такой самооценке. Между тем в России, тогда еще Советском Союзе, мнение о неудаче Пастернака в этом его эпическом опыте было не менее распространенным, чем всеобщий восторг зарубежных читателей, из которых едва ли не один Набоков сохранил потребную трезвость суждения (какие бы мотивы ни стояли за его сдержанностью). Роман разочаровал русских читателей - тех, конечно, которым он был доступен. Пожалуй, наиболее резко высказалась Ахматова, сказавшая, что «Доктор Живаго» наполовину написан «Ольгой» (Ивинской). Эта злая шутка - реминисценция из 10-х годов, когда Ахматова, только входя в литературу, уже слышала подобные разговоры о Федоре Сологубе, якобы утратившем контроль над своей работой, романы которого, по слухам, стала дописывать или переписывать жена его Анастасия Чеботаревская. Но генезис этой шутки (или сплетни) не важен, - важно то, что отрицательное суждение Ахматовой о «Докторе Живаго» вполне можно принять вне каких-либо сторонних ассоциаций. Люди, знающие русский язык, русскую литературу и обладающие живым опытом советской жизни, не могут ставить роман Пастернака в ряд отечественной классики. Самое подходящее место для него - как раз Голливуд, где доктор и был по-своему канонизирован, вместе с вальсом на балалайках".
10."Невыразимое. Обломов и история".
«Обломов» как книга, при всех сомнениях в первоклассности автора, - самая важная книга русской литературы, важнее «Войны и мира». Там история хотя и отвергается как состояние неподлинное, но все же есть. Кутузов хотя и победил Наполеона неделанием, но все же победил. А Обломову и раненным под Аустерлицем не нужно быть, чтобы видеть небо Андрея Болконского. Больше того: это небо ничем не отличается от земли. Это «бытие». «Небокопы», как говорил, кажется, Крученых.
Конечно, Обломов - не просто плод паразитического барства, как нас учили в школе (да и сейчас, должно быть, учат), а национальный архетип. Это русский, у которого слишком много родины, он не может отделиться, отделаться от матери-земли, не только рождающей, но и поглощающей. Диван, с которого не в силах подняться Обломов, - это Россия, непомерная для русского ноша: России слишком много, гравитация русской земли выше мирового уровня. Святогор-богатырь не сильнее земли, это она его сильнее. В России для того, чтобы быть активным, нужно быть злым. Активный русский не любит России: таковы два русских титана активности - Петр и Ленин. И к ним (парадоксально?) подверстывается Солженицын (злой?). Добрый русский - как раз Обломов, он лежит и спит; или Платон Каратаев, который, в сущности, и не добр, а просто ко всему на свете равнодушен. Его «круглость» у Толстого - целостность бытия, «неразличенное единство».
Остальные же русские - в промежутке между Обломовым и Солженицыным - ни то ни се".
11.Статьи Бориса Парамонова в "Журнальном зале".
12.Статьи Бориса Парамонова в "Русской жизни".
"Но вот, пожалуй, самое интересное, что написала о гайдаровской повести Мариэтта Чудакова: "В повести "Тимур и его команда" Гайдар обезопасил себя от упреков официозной критики в отсутствии направляющей роли пионерской организации и школы тем, что вывел действие за пространственные пределы города и временные границы учебного года - на дачу..."
И тут поневоле вспоминается еще одна советская литературная история, получившая куда более шумный резонанс, чем что-либо так или иначе связанное с Гайдаром.
На этот раз речь шла не о детском писателе, к тому же погибшем на войне (что давало ему некий посмертный иммунитет), а о живом если не классике, то, уж во всяком случае, самом большом литературном начальнике - об Александре Фадееве, первом секретаре Союза советских писателей, авторе канонизированного романа "Молодая Гвардия". Роман получил все мыслимые премии, был сотни раз инсценирован чуть ли не во всех театрах Советского Союза (была даже написана опера "Молодая Гвардия"), экранизирован (режиссером был тоже кит советского киноискусства Сергей Герасимов), наконец, включен в школьные программы по литературе, более того - завоевал совершенно искреннюю, и без идеологических подсказок, любовь читателей, словом, вошел, как это тогда называлось, в золотой фонд советской литературы. Роман этот, напомню, был основан вроде бы на реальных событиях, на документальной истории - молодежного антифашистского подполья в оккупированном врагами городе Краснодоне. Имена героев были именами реальных людей. Но из этой истории был сделан именно роман, то есть произведение художественной литературы, и какой-то процент свободного домысла и авторской фантазии в этом случае казался вполне приемлемым.
И вот что произошло далее. Через несколько лет после появления романа (а он был напечатан, помнится, в 1946 году, то есть, написан по самым горячим следам событий), где-то в начале 50-х годов, уже после всех фадеевских молодогвардейских триумфов, последовала довольно решительная критика романа со стороны авторитетнейших советских органов - именно газеты "Правда", выступившей с критикой книги аж в передовой статье, то есть в самом что ни на есть установочном материале".
И тут поневоле вспоминается еще одна советская литературная история, получившая куда более шумный резонанс, чем что-либо так или иначе связанное с Гайдаром.
На этот раз речь шла не о детском писателе, к тому же погибшем на войне (что давало ему некий посмертный иммунитет), а о живом если не классике, то, уж во всяком случае, самом большом литературном начальнике - об Александре Фадееве, первом секретаре Союза советских писателей, авторе канонизированного романа "Молодая Гвардия". Роман получил все мыслимые премии, был сотни раз инсценирован чуть ли не во всех театрах Советского Союза (была даже написана опера "Молодая Гвардия"), экранизирован (режиссером был тоже кит советского киноискусства Сергей Герасимов), наконец, включен в школьные программы по литературе, более того - завоевал совершенно искреннюю, и без идеологических подсказок, любовь читателей, словом, вошел, как это тогда называлось, в золотой фонд советской литературы. Роман этот, напомню, был основан вроде бы на реальных событиях, на документальной истории - молодежного антифашистского подполья в оккупированном врагами городе Краснодоне. Имена героев были именами реальных людей. Но из этой истории был сделан именно роман, то есть произведение художественной литературы, и какой-то процент свободного домысла и авторской фантазии в этом случае казался вполне приемлемым.
И вот что произошло далее. Через несколько лет после появления романа (а он был напечатан, помнится, в 1946 году, то есть, написан по самым горячим следам событий), где-то в начале 50-х годов, уже после всех фадеевских молодогвардейских триумфов, последовала довольно решительная критика романа со стороны авторитетнейших советских органов - именно газеты "Правда", выступившей с критикой книги аж в передовой статье, то есть в самом что ни на есть установочном материале".
Читать полностью
14."Марина Ивановна Цветаева".
"И каков бы ни был исход бунта, Цветаева всегда — на стороне побежденных. Она выступает в образе некоей Заступницы. Но ничего, конечно, богородичного в ней нет (хотя она пробовала в молодости создавать соответствующие стилизации, которые Мандельштам назвал «богородичным рукоделием»). То есть ничего небесного нет в соответствующем ее облике. Мать сыра земля — да; но ни в коем случае не икона. Поэтому Цветаевой больше подходит античный, языческий образ матери Геи — богини Земли. Она — та земля, в которую мы все уйдем, — устрашающий, а не благостный материнский образ.
Отсюда и поэтическая сила Цветаевой. Ей можно найти параллель в американской литературе — и не в поэзии, а в прозе: Фолкнер, конечно. А в поэзии мировой ее ближайший родственник — Шекспир, который написал в «Макбете» о пузырях земли — любимые строчки Блока: «Земля, как и вода, содержит газы, И это были пузыри земли».
Поэзия Цветаевой — это не история русская, а геология. Русская земля своих сыновей не сладко кормит, но всегда готова принять в свое лоно. Как писала Цветаева:
Могла бы — взяла бы
В пещеру утробы".
Читать полностью
14."Марина Ивановна Цветаева".
"И каков бы ни был исход бунта, Цветаева всегда — на стороне побежденных. Она выступает в образе некоей Заступницы. Но ничего, конечно, богородичного в ней нет (хотя она пробовала в молодости создавать соответствующие стилизации, которые Мандельштам назвал «богородичным рукоделием»). То есть ничего небесного нет в соответствующем ее облике. Мать сыра земля — да; но ни в коем случае не икона. Поэтому Цветаевой больше подходит античный, языческий образ матери Геи — богини Земли. Она — та земля, в которую мы все уйдем, — устрашающий, а не благостный материнский образ.
Отсюда и поэтическая сила Цветаевой. Ей можно найти параллель в американской литературе — и не в поэзии, а в прозе: Фолкнер, конечно. А в поэзии мировой ее ближайший родственник — Шекспир, который написал в «Макбете» о пузырях земли — любимые строчки Блока: «Земля, как и вода, содержит газы, И это были пузыри земли».
Поэзия Цветаевой — это не история русская, а геология. Русская земля своих сыновей не сладко кормит, но всегда готова принять в свое лоно. Как писала Цветаева:
Могла бы — взяла бы
В пещеру утробы".
Читать полностью
вторник, 12 мая 2015 г.
Мои эссе: «Красный смех». Дневник мёртвого человека
Рецензия на
рассказ Леонида Андреева «Красный смех» (1904)
Дневник мёртвого
человека
Отечеством нашим я объявлю сумасшедший дом;
врагами нашими и сумасшедшими — всех тех,
кто еще не сошел с ума; и когда великий,
непобедимый,
радостный, я воцарюсь над миром,
единым его владыкою и господином, —
какой веселый смех огласит вселенную!
Леонид Андреев
«Андреев всё меня пугает, а мне не
страшно», - эту фразу приписывают
Льву Толстому. Не соглашусь с великим классиком: я читала (точнее, перечитывала) «Красный смех» ночью, все спали, финальные
страницы заставили сердце биться сильнее. Мне было страшно.
Интересно,
видел ли Леонид Андреев (1871-1919) картину норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка «Крик» (1893)?
Заставили вспомнить знаменитое полотно
эти ассоциации: «Вот поднялась над толпою голова лошади с красными безумными
глазами и широко оскаленным ртом, только намекающим на какой-то страшный и
необыкновенный крик, поднялась, упала, и в этом месте на минуту сгущается
народ, приостанавливается, слышны хриплые, глухие голоса, короткий выстрел, и
потом снова молчаливое, бесконечное движение». «Приближалась шестая верста, и стоны делались
определеннее, резче, и уже чувствовались перекошенные рты, издающие эти голоса».
В 11
классе рассказываю ученикам о модернистских течениях в искусстве. Упоминаю уже
лет 17 также экспрессионизм и его
представителей: Евгения Замятина, Леонида Андреева, Бориса Ямпольского, Франца
Кафку, Густава Майринка, Альфреда Дёблина. Мир их героев – «это хаотическое
нагромождение вещей, событий, идей. Посреди этого хаоса одинокая личность,
пребывающая в постоянном страхе за свою судьбу» (Волков И.Ф.). Фрагментарность,
деформации, разорванность, ужасные эмоциональные переживания, ощущения конца
света – характерные черты экспрессионизма. Да, «Красный смех» в этом ряду.
Подзаголовок рассказа - «Отрывки из найденной
рукописи». Кто автор рукописи? Почему только отрывки? Где и когда её нашли?
Писатель не даёт ответа на эти вопросы. А «всякое вступление в сферу смыслов
совершается только через ворота пространства и времени, то есть хронотопа»
(М.Бахтин).
В каком
мире живут герои Андреева? Пространство: энская дорога (видимо, дорога
смерти), батарея («Где мы? … На войне»), чужие поля, чёрные ущелья, дальние
холмы, санитарный поезд, город, квартира, кабинет, театр, толпа. Время: лето (зной), день, ночь, сутки,
вечер, утро, «...уже восьмой день продолжается сражение. Оно началось в прошлую
пятницу, и прошли суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг, и
вновь наступила пятница и прошла, — а оно все продолжается». Мир рассказа – мир
апокалиптический, в котором живут (живут ли?) и воюют (погибают) безумные люди.
Сама земля отказывается от них, выталкивает их трупы из своего чрева. Хозяином
мира становится Красный смех, метафора смерти.
«Красный смех» состоит из 19 отрывков (19-ый называется
«последний»), входящих в 2 части. Первая часть (9 отрывков) – образы сумасшедшего
искалеченного человека, вернувшегося с войны, которые восстановил на бумаге
младший брат после смерти старшего. Вторая часть (10 отрывков) – собственные
записи младшего брата, идущего к безумию.
Первые предложения каждого отрывка являются разорванными обрывками
целого. Форма произведения, разорванная, обрывочная, соответствует такому же мертвенному
содержанию.
Важную
роль в любом художественном тексте играют сны, воспоминания героев. Сопоставлю именно такие эпизоды. В отрывке 1 есть сон
наяву (воспоминание) умершего брата: «И тогда — и тогда внезапно я вспомнил
дом: уголок комнаты, клочок голубых обоев и запыленный нетронутый графин с
водою на моем столике — на моем столике, у которого одна ножка короче двух
других и под нее подложен свернутый кусочек бумаги. А в соседней комнате, и я
их не вижу, будто бы находятся жена моя и сын. Если бы я мог кричать, я
закричал бы — так необыкновенен был этот простой и мирный образ, этот клочок
голубых обоев и запыленный, нетронутый графин». Это же снится герою и во 2
отрывке. В отрывке 15 второму брату снятся дети-убийцы: «Их рты походили на
пасти жаб или лягушек и раскрывались судорожно и широко; за прозрачною кожей их
голых тел угрюмо бежала красная кровь — и они убивали друг друга, играя. Они
были страшнее всего, что я видел, потому что они были маленькие и могли
проникнуть всюду». Очевидно, как мирный образ ребёнка превращается в безумный
образ «голодной крысы»: «Он обрывался и пищал, и так быстро мелькал по стене,
что я не мог уследить за его порывистыми, внезапными движениями». В погибающем
мире даже дети являются дьявольскими выродками.
Таким образом, основные мотивы рассказа –
безумие и смерть, война и насилие, приближение конца света. Обратим внимание на
микротемы отрывков. Отрывок 1. Толпа безумных военных людей идёт куда-то
под беспощадным солнцем. Отрывок 2. Бой, длящийся много суток. Красный смех. Отрывок
3. В армиях появилось много душевнобольных. Отрывок 4. Разговоры с раненым
товарищем в лазарете, с уцелевшими людьми на своеобразном пикнике. Отрывок 5. Едут
на поезде за ранеными, студент говорит о сумасшедших, слышен дикий стон
множества раненых, студент застрелился. Отрывок 6. Свои стреляют по своим,
разговор с доктором о красном смехе, сумасшествии. Отрывок 7. Поезд Красного Креста
взорван. Отрывок 8. Дома в инвалидной коляске, с семьёй, страдания матери и
жены. Отрывок 9. Младший брат о сумасшествии, раненый брат пытается писать, всё
забывает. Отрывок 10. Брат, безногий сумасшедший калека, умер. Рассказ о
последних днях его, о своём будущем безумии. Отрывок 11. Привезли пленных,
среди них сумасшедший офицер. Отрывок 12. Начинается сумасшествие: видит своего
умершего брата в кресле. Отрывок 13. Шестерых отупевших крестьян ведут на войну
такие же отупевшие конвойные. Отрывок 14. В театре напугал соседа, на фронте
огромные потери. Отрывок 15. Сон о детях-убийцах, разговор с братом о красном
смехе. Отрывок 16. Много дней длится
сражение, сумасшедший школьный товарищ, сестра товарища собирается на фронт. Отрывок
17. В городе побоище. Отрывок 18. Письмо убитого жениха сестры о наслаждении
убивать людей. Отрывок последний. Митинг «Долой войну», толпа, бег, жду дома
смерти, земля исторгает трупы. За окном в багровом и неподвижном свете стоял
сам Красный смех.
Словесные
ряды ключевых слов неизбежно выводят на ту же апокалиптическую идею рассказа.
Безумие. «Ужас,
измученный мозг, тяжёлый бред, обезумевшая земля, безумные люди, лошадь с
красными безумными глазами, бездну ужаса и безумия, трое суток сатанинский
грохот и визг окутывал нас тучей безумия, отделял нас от земли, от неба, от
своих; одинокий, дрожащий от ужаса,
безумный. Много сумасшедших. Больше, чем раненых».
Жара. «Зной, солнце, огненно, беспощадный огонь, кровавый свет, запёкшиеся губы, раскалённый воздух, страшное солнце, иссушающий жар, обожжённые затылки, горячие штыки, солнечный удар».
Жара. «Зной, солнце, огненно, беспощадный огонь, кровавый свет, запёкшиеся губы, раскалённый воздух, страшное солнце, иссушающий жар, обожжённые затылки, горячие штыки, солнечный удар».
Люди. «Армия немых, глухи, слепы, точно
не живые люди это шли, а армия бесплотных теней; не голова, а какой-то странный
и необыкновенный шар; бесконечные молчаливые ряды, кучка серых людей, как в
копченом мясе, как лунатики, он вынул револьвер и выстрелил себе в висок. Господи,
у меня нет ног. Кто сказал, что нельзя убивать, жечь и грабить?»
Смерть. «Красный смех
(повторяется словосочетание много раз). Губы его дергались, силясь выговорить слово, и в то же
мгновение произошло что-то непонятное, чудовищное, сверхъестественное. В правую
щеку мне дунуло теплым ветром, сильно качнуло меня — и только, а перед моими
глазами на месте бледного лица было что-то короткое, тупое, красное, и оттуда
лила кровь, словно из откупоренной бутылки, как их рисуют на плохих вывесках. И
в этом коротком, красном, текущем продолжалась еще какая-то улыбка, беззубый
смех — красный смех. Я узнал его, этот красный смех. Я искал и нашел его, этот
красный смех. Теперь я понял, что было во всех этих изуродованных, разорванных,
странных телах. Это был красный смех. Он в небе, он в солнце, и скоро он
разольется по всей земле, этот красный смех! Эту огромную бесформенную тень,
поднявшуюся над миром. И с каждым нашим шагом зловеще нарастал этот дикий,
неслыханный стон, не имевший видимого источника, — как будто стонал красный
воздух, как будто стонали земля и небо. Но стон не утихал. Он стлался по земле
— тонкий, безнадежный, похожий на детский плач или на визг тысячи заброшенных и
замерзающих щенят. Как острая, бесконечная ледяная игла входил он в мозг и
медленно двигался взад и вперед, взад и вперед».
Война. «Обе армии, сотни
тысяч людей стоят друг против друга, не отступая, непрерывно посылают разрывные
грохочущие снаряды; и каждую минуту живые люди превращаются в трупы. Люди
дрались камнями, руками, грызлись, как собаки. Когда же кончится эта безумная
бойня! Тридцать тысяч убитых. Бесконечный список убитых».
Таким
был мир в представлении Леонида Андреева в 1904 году. Даже Первая
мировая война ещё только через 10 лет. Что
бы он написал после Второй мировой войны? Отечеством, действительно, он объявил бы
сумасшедший дом.
Источники
1.http://www.ilibrary.ru/text/1646/p.1/index.html «Красный смех».
2.http://www.philologicalbook.ru/uchebnaya-literatura/volkov-if-teoriya-literatury-stranica-225.html Волков И.Ф. «Теория литературы».
3.http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Borev/_23.php Борев Ю. «Эстетика».
4.http://www.chronos.msu.ru/old/RREPORTS/bakhtin_hronotop/hronotop10.html М. М. Бахтин «Формы
времени и хронотопа в романе»воскресенье, 30 марта 2014 г.
четверг, 27 июня 2013 г.
пятница, 1 марта 2013 г.
Дмитрий Быков: "Но я хочу вспомнить рассказ Леонида Андреева «Молчание» — который сегодня вряд ли входит в читательский обиход"
Источник
Дмитрий Быков
От последнего года XIX века нам осталось удивительно мало — словно все прочли январское письмо Чехова Меньшикову о том, что в присутствии Толстого «легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех». Может, сказалось ожидание — все ждали, с чего начнется ХХ век, чтобы угадывать его движение по первым приметам, а ситуация ожидания вообще для русской литературы не слишком благоприятна. Сам Толстой в 1900 году закончил только «Живой труп» — печатание «Воскресения» в «Ниве» едва-едва завершилось, все его читали, хоть и в жестоко отцензурированном варианте, и о нем спорили. Чехов в первом номере «Петербургской газеты» напечатал последний свой святочный рассказ, так и называвшийся «На святках», Бунин опубликовал «Антоновские яблоки», с которых пошла традиция ностальгической новеллы в русской прозе; сегодня такие «Антоновские яблоки» пишут уже о советских дачах либо о фарцовке — этом новом виде национальной охоты, столь распространенном в семидесятые-восьмидесятые. Вся эта хроника вырождения пишется под бунинским девизом «Хороша и мелкопоместная жизнь!». Куприн, так точно и обидно спародировавший «Яблоки» — «Сижу я у окна, жую мочалу, и в моих дворянских глазах светится красивая печаль», — в девятисотом опубликовал несколько совершенно проходных вещей. Горький начал писать роман «Трое» — не особенно удачный, вышедший год спустя. В общем, небогато, хотя оптимисты вроде раннего Андрея Немзера наверняка нашли бы, чему порадоваться; в конце концов, для гордости хватило бы и двух новелл — бунинской и чеховской. Но я хочу вспомнить рассказ Леонида Андреева «Молчание» — который сегодня вряд ли входит в читательский обиход.
Толстой, вполне по-гимназически выставлявший оценки молодым, прочитал этот рассказ в декабрьском «Журнале для всех» и поставил ему пятерку — случай редкий, в андреевской биографии вообще единичный; Толстой неизменно ценил его талант — и неизменно бранил за мрачность, лобовые приемы и отсутствие художнического такта. Горький с этим рассказом привел Андреева в «Среду», Андреев стеснялся читать его вслух, ссылался на простуду — Горький со слезами в голосе, уже тогда обычными для него, прочел его сам. С этого момента Андреева стали не то чтобы «знать» — слава его была впереди, а мода на него тем более, — но уважать, хотя и несколько вчуже; стало понятно, что пришел большой, ни на кого не похожий, непонятный и, в общем, неприятный писатель. Первоначально сам Андреев, чувствуя, что у него наконец-то получилась вещь, хоть отчасти передающая его внутренний ад, — предполагал отправить новеллу на конкурс «Биржевых ведомостей», поскольку начинающему автору, не особо искушенному в тонкостях литературной политики, все равно, где о себя заявлять; но Горький быстро ему объяснил, что «Биржевые ведомости» — это Ясинский, а Ясинский не есть рукопожатно. Думаю, в такой брезгливости есть резон. В результате рассказ достался Миролюбову. Публика его почти не заметила, но профессионалы насторожились.
История там простая — взятая из жизни, как часто у раннего Андреева: тот самый батюшка, который его крестил, известен был в Орле строгостью нрава и жадностью. Внезапно, почти сразу после окончания гимназии, без видимых причин покончила с собой его дочь — что значит такое событие в семье священника, объяснять не нужно. И о. Андрей Казанский, которого — как и о. Игнатия в «Молчании» — в городе недолюбливали, а то и просто боялись, был этим смертным грехом дочери совершенно раздавлен. Правда, его жена, лишившаяся движения и речи, — это уж андреевское, выдуманное, и нужно ему это для того, чтобы в доме о. Игнатия поселилось молчание, безмолвие, беззвучие, даже канарейка улетела.
Дмитрий Быков
От последнего года XIX века нам осталось удивительно мало — словно все прочли январское письмо Чехова Меньшикову о том, что в присутствии Толстого «легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех». Может, сказалось ожидание — все ждали, с чего начнется ХХ век, чтобы угадывать его движение по первым приметам, а ситуация ожидания вообще для русской литературы не слишком благоприятна. Сам Толстой в 1900 году закончил только «Живой труп» — печатание «Воскресения» в «Ниве» едва-едва завершилось, все его читали, хоть и в жестоко отцензурированном варианте, и о нем спорили. Чехов в первом номере «Петербургской газеты» напечатал последний свой святочный рассказ, так и называвшийся «На святках», Бунин опубликовал «Антоновские яблоки», с которых пошла традиция ностальгической новеллы в русской прозе; сегодня такие «Антоновские яблоки» пишут уже о советских дачах либо о фарцовке — этом новом виде национальной охоты, столь распространенном в семидесятые-восьмидесятые. Вся эта хроника вырождения пишется под бунинским девизом «Хороша и мелкопоместная жизнь!». Куприн, так точно и обидно спародировавший «Яблоки» — «Сижу я у окна, жую мочалу, и в моих дворянских глазах светится красивая печаль», — в девятисотом опубликовал несколько совершенно проходных вещей. Горький начал писать роман «Трое» — не особенно удачный, вышедший год спустя. В общем, небогато, хотя оптимисты вроде раннего Андрея Немзера наверняка нашли бы, чему порадоваться; в конце концов, для гордости хватило бы и двух новелл — бунинской и чеховской. Но я хочу вспомнить рассказ Леонида Андреева «Молчание» — который сегодня вряд ли входит в читательский обиход.
Толстой, вполне по-гимназически выставлявший оценки молодым, прочитал этот рассказ в декабрьском «Журнале для всех» и поставил ему пятерку — случай редкий, в андреевской биографии вообще единичный; Толстой неизменно ценил его талант — и неизменно бранил за мрачность, лобовые приемы и отсутствие художнического такта. Горький с этим рассказом привел Андреева в «Среду», Андреев стеснялся читать его вслух, ссылался на простуду — Горький со слезами в голосе, уже тогда обычными для него, прочел его сам. С этого момента Андреева стали не то чтобы «знать» — слава его была впереди, а мода на него тем более, — но уважать, хотя и несколько вчуже; стало понятно, что пришел большой, ни на кого не похожий, непонятный и, в общем, неприятный писатель. Первоначально сам Андреев, чувствуя, что у него наконец-то получилась вещь, хоть отчасти передающая его внутренний ад, — предполагал отправить новеллу на конкурс «Биржевых ведомостей», поскольку начинающему автору, не особо искушенному в тонкостях литературной политики, все равно, где о себя заявлять; но Горький быстро ему объяснил, что «Биржевые ведомости» — это Ясинский, а Ясинский не есть рукопожатно. Думаю, в такой брезгливости есть резон. В результате рассказ достался Миролюбову. Публика его почти не заметила, но профессионалы насторожились.
История там простая — взятая из жизни, как часто у раннего Андреева: тот самый батюшка, который его крестил, известен был в Орле строгостью нрава и жадностью. Внезапно, почти сразу после окончания гимназии, без видимых причин покончила с собой его дочь — что значит такое событие в семье священника, объяснять не нужно. И о. Андрей Казанский, которого — как и о. Игнатия в «Молчании» — в городе недолюбливали, а то и просто боялись, был этим смертным грехом дочери совершенно раздавлен. Правда, его жена, лишившаяся движения и речи, — это уж андреевское, выдуманное, и нужно ему это для того, чтобы в доме о. Игнатия поселилось молчание, безмолвие, беззвучие, даже канарейка улетела.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)