Показаны сообщения с ярлыком Сараскина. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Сараскина. Показать все сообщения
вторник, 15 июля 2014 г.
пятница, 8 марта 2013 г.
"Филология научила не только качественно читать книги, но и писать о них, об их истории, об их авторах, стать "писателем о писателях"
Источник
О чем ни говоришь с Людмилой САРАСКИНОЙ, разговор все время сворачивает на Достоевского и Солженицына. Это и понятно: они для Сараскиной скорее собеседники и помощники, чем просто «персонажи». Она, по ее слову о Солженицыне, «напитана» Достоевским. Оттого, идет ли речь о политике, вере или телесериалах, все это осмысляется в достоевских категориях.
Людмила Ивановна САРАСКИНА родилась в городе Лиепая в офицерской семье. Окончила филологический факультет Кировоградского пединститута. Печатается с 1973 года. Доктор филологических наук (2003). Работает в Государственном институте искусствознания. Автор множества работ о Достоевском и его «спутниках», в том числе биографии писателя, вышедшей в 2011 году в серии ЖЗЛ. Лауреат премии «Большая книга» (2008) за изданную в той же серии биографию Александра Солженицына.
Могу заниматься только тем, что люблю
— Недавно один хороший историк литературы сказал, что никогда не будет заниматься теми произведениями, которые любит. Ваш случай иной: вы занимаетесь по преимуществу теми авторами, с которыми как читатель и человек ощущаете родство. Как вы выходите из этих ножниц между исследовательским интересом и читательской любовью?
— Я действительно хочу и могу заниматься только тем, что люблю. Так случилось, что Достоевского я открыла для себя в 20 лет. В детстве я жила на Украине, Достоевского там в школе не изучали, и вообще имя это было не на слуху. Но в институте на втором курсе филфака нужно было писать курсовую, и мой научный руководитель предложил мне сравнить «Асю» Тургенева и «Неточку Незванову». И я как отличница стала читать всего Достоевского подряд, по десятитомнику 1956 года. Чтение повергло меня в состояние невыразимого счастья: я поняла, что нашла своих — как, бывает, шел-шел по лесу, блукал, искал и наконец вышел к своим. Так и тут: герои Достоевского — это мои люди, мне с ними хорошо, нестрашно, можно дышать и не чувствовать одиночества, оставленности и забытости.
— А как вообще у вас появилось желание стать филологом? Ведь вы, насколько я знаю, росли не в гуманитарной среде.
— Хотя мои родители не были гуманитариями, они были запойными читателями книг, очень разных. Еще в дошкольные годы они устроили мне абонемент в городскую библиотеку, чтобы я брала книги для них. Так я была допущена к книжным полкам и могла брать неограниченное число книг — любых. Наученная читать в четыре года, я читала без разбора и без контроля, что оказалось огромной удачей. И конечно, меня тянуло к «взрослым» книгам. Запойное, «улетное» чтение на многие годы стало моим основным занятием, к тому же в семье очень долго не было телевизора, а новые фильмы в наш Кировоград с его двумя кинотеатрами привозили всего два раза в месяц. Я и стала филологом, потому что хотела иметь дело только с книгами, порой даже больше, чем с людьми. Филология научила не только качественно читать книги, но и писать о них, об их истории, об их авторах, стать «писателем о писателях», как называют литераторов вроде меня.
— Ваша книга о Солженицыне вызвала ряд критических отзывов, от крайне раздраженных до более академических. Вас обвиняли в том, что между вами и вашим героем нет дистанции, вы смотрите на мир его глазами. Вы согласны с такой оценкой, у вас не было потребности спорить с ним, не соглашаться?
— У меня часто возникало ощущение полемики с Солженицыным. Но, слава Богу, книга писалась еще при его жизни, и у меня была возможность эти спорные моменты выяснить лично с ним. Например, Солженицын, изгнанный из СССР, не захотел жить в Норвегии, куда его звали, полагая, что Норвегия будет первым объектом нападения со стороны коммунистического соседа, когда начнется его экспансия на Запад. Мне подобные опасения казались странными, надуманными. Таких эпизодов было довольно много, мы их обсуждали, и в большинстве случаев я в конце концов понимала, что прав все-таки он.
Книга вообще родилась отчасти случайно. Мы познакомились с Солженицыным в 1995 году, позже я стала участвовать в делах его премии. И лет пять я просто присматривалась, не собираясь ничего писать. А потом завела в компьютере файл, который назвала «Летопись жизни и творчества», — для себя, просто потому, что далеко не все знала о нем и понимала. И оказалось, что там масса несовместимого. Например, смерть его отца одни относят к 1918 году, другие к 1919-му. Одни пишут, Солженицын был только в тылу, другие перечисляют его награды за фронтовые подвиги. То есть это оказался своего рода детектив, надо было понять, почему столько несуразностей, несовпадений, где здесь простые ошибки и недоразумения, а где напраслина и клевета.
И только когда у меня внутри все это как-то сложилось, я призналась Александру Исаевичу, что занялась его биографией и нашла в работах о нем много всяких нестыковок. На что он мне сказал: «На меня врут, как на мертвого». И эта фраза во мне выстрелила: «Как это так, вы же живы, надо это опровергать!» Я решила, что должна разгрести это кошмарное количество вранья. Люди за малейшую чепуху в суды подают, эстрадные певицы бесконечно судятся с продюсерами. А тут на человека столько налгано — и он все это терпит. Надо защитить — вот была моя основная мотивация. Я раздобыла документы из ташкентского онкологического центра — а ведь писали, что он не болел раком, что это литературный прием. Нашла наградные документы из Наркомата обороны 1944 года. Но было не очень понятно, для чего я это собираю, потому что Александр Исаевич говорил, что не хочет прижизненной биографии ни в коем случае: «Это не в русской традиции».
И вдруг в 2005 году Солженицыну позвонили из издательства «Молодая гвардия», сказали, что у них теперь выходит новая подсерия «Жизнь замечательных людей. Биография продолжается» и запланирована книга о нем. Он категорически отказался, но ему объяснили, что книга в любом случае выйдет, и если он отказывается от сотрудничества, то издательство будет само искать автора. И тогда он назвал меня. А у меня к тому моменту, что называется, «с собою было». За те полтора года, что мне дали на написание книги, я бы ни за что не справилась, если б у меня уже не было 600 компьютерных страниц «Летописи».
Сейчас торопливое время
— Недавно один хороший историк литературы сказал, что никогда не будет заниматься теми произведениями, которые любит. Ваш случай иной: вы занимаетесь по преимуществу теми авторами, с которыми как читатель и человек ощущаете родство. Как вы выходите из этих ножниц между исследовательским интересом и читательской любовью?
— Я действительно хочу и могу заниматься только тем, что люблю. Так случилось, что Достоевского я открыла для себя в 20 лет. В детстве я жила на Украине, Достоевского там в школе не изучали, и вообще имя это было не на слуху. Но в институте на втором курсе филфака нужно было писать курсовую, и мой научный руководитель предложил мне сравнить «Асю» Тургенева и «Неточку Незванову». И я как отличница стала читать всего Достоевского подряд, по десятитомнику 1956 года. Чтение повергло меня в состояние невыразимого счастья: я поняла, что нашла своих — как, бывает, шел-шел по лесу, блукал, искал и наконец вышел к своим. Так и тут: герои Достоевского — это мои люди, мне с ними хорошо, нестрашно, можно дышать и не чувствовать одиночества, оставленности и забытости.
— А как вообще у вас появилось желание стать филологом? Ведь вы, насколько я знаю, росли не в гуманитарной среде.
— Хотя мои родители не были гуманитариями, они были запойными читателями книг, очень разных. Еще в дошкольные годы они устроили мне абонемент в городскую библиотеку, чтобы я брала книги для них. Так я была допущена к книжным полкам и могла брать неограниченное число книг — любых. Наученная читать в четыре года, я читала без разбора и без контроля, что оказалось огромной удачей. И конечно, меня тянуло к «взрослым» книгам. Запойное, «улетное» чтение на многие годы стало моим основным занятием, к тому же в семье очень долго не было телевизора, а новые фильмы в наш Кировоград с его двумя кинотеатрами привозили всего два раза в месяц. Я и стала филологом, потому что хотела иметь дело только с книгами, порой даже больше, чем с людьми. Филология научила не только качественно читать книги, но и писать о них, об их истории, об их авторах, стать «писателем о писателях», как называют литераторов вроде меня.
— Ваша книга о Солженицыне вызвала ряд критических отзывов, от крайне раздраженных до более академических. Вас обвиняли в том, что между вами и вашим героем нет дистанции, вы смотрите на мир его глазами. Вы согласны с такой оценкой, у вас не было потребности спорить с ним, не соглашаться?
— У меня часто возникало ощущение полемики с Солженицыным. Но, слава Богу, книга писалась еще при его жизни, и у меня была возможность эти спорные моменты выяснить лично с ним. Например, Солженицын, изгнанный из СССР, не захотел жить в Норвегии, куда его звали, полагая, что Норвегия будет первым объектом нападения со стороны коммунистического соседа, когда начнется его экспансия на Запад. Мне подобные опасения казались странными, надуманными. Таких эпизодов было довольно много, мы их обсуждали, и в большинстве случаев я в конце концов понимала, что прав все-таки он.Книга вообще родилась отчасти случайно. Мы познакомились с Солженицыным в 1995 году, позже я стала участвовать в делах его премии. И лет пять я просто присматривалась, не собираясь ничего писать. А потом завела в компьютере файл, который назвала «Летопись жизни и творчества», — для себя, просто потому, что далеко не все знала о нем и понимала. И оказалось, что там масса несовместимого. Например, смерть его отца одни относят к 1918 году, другие к 1919-му. Одни пишут, Солженицын был только в тылу, другие перечисляют его награды за фронтовые подвиги. То есть это оказался своего рода детектив, надо было понять, почему столько несуразностей, несовпадений, где здесь простые ошибки и недоразумения, а где напраслина и клевета.
И только когда у меня внутри все это как-то сложилось, я призналась Александру Исаевичу, что занялась его биографией и нашла в работах о нем много всяких нестыковок. На что он мне сказал: «На меня врут, как на мертвого». И эта фраза во мне выстрелила: «Как это так, вы же живы, надо это опровергать!» Я решила, что должна разгрести это кошмарное количество вранья. Люди за малейшую чепуху в суды подают, эстрадные певицы бесконечно судятся с продюсерами. А тут на человека столько налгано — и он все это терпит. Надо защитить — вот была моя основная мотивация. Я раздобыла документы из ташкентского онкологического центра — а ведь писали, что он не болел раком, что это литературный прием. Нашла наградные документы из Наркомата обороны 1944 года. Но было не очень понятно, для чего я это собираю, потому что Александр Исаевич говорил, что не хочет прижизненной биографии ни в коем случае: «Это не в русской традиции».
И вдруг в 2005 году Солженицыну позвонили из издательства «Молодая гвардия», сказали, что у них теперь выходит новая подсерия «Жизнь замечательных людей. Биография продолжается» и запланирована книга о нем. Он категорически отказался, но ему объяснили, что книга в любом случае выйдет, и если он отказывается от сотрудничества, то издательство будет само искать автора. И тогда он назвал меня. А у меня к тому моменту, что называется, «с собою было». За те полтора года, что мне дали на написание книги, я бы ни за что не справилась, если б у меня уже не было 600 компьютерных страниц «Летописи».
Сейчас торопливое время
Подписаться на:
Сообщения (Atom)