Аудиолекция Дмитрия Быкова "Валерий Брюсов "Urbi et Orbi" (1903)"

Здесь
лекция №4
ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ «URBI ET ORBI» (1903 год)
аудио (mp3)
Быков о том, как чтение Брюсова может вывести нас из «аморфности». Лекция о демонической репутации, эротике и символизме в творчестве поэта.
Проект Дмитрия Быкова «Сто лекций» на Дожде. Вся история XX века в сотне литературных шедевров. Один год — одна книга. И одна лекция.
Здравствуйте, дорогие друзья! Продолжаем наш цикл разговоров «100 книг русской литературы», 100 книг XX века. 1903 год, «Urbi et Orbi» Валерия Яковлевича Брюсова.
Трудно найти в русской литературе репутацию хуже брюсовской. Больше того, в юношеском своем дневнике от тысяча восемьсот, кажется, девяносто четвертого года он записал: «Моя юность была юностью гения, ибо только гениальностью можно оправдать все, что я делал». Справедливо. Дневник Брюсова пестрит эротическими воспоминаниями, воспоминаниями о влюбленностях, изменах, весьма жестоких расправах с друзьями, врагами, возлюбленными. Вообще Брюсов имел репутацию звероватую, демоническую, и это особенно странно сочеталось, пишет Ходасевич, с его купеческим домашним бытом, супругой Иоанной, пирожками с морковью. Но Ходасевич-то перед Брюсовым, будем откровенны, ходил на цыпочках, и по инскриптам можно судить, что он преклонялся перед ним глубоко. Это уже он с ним задним числом сводит счеты, когда Брюсов умер.
Правду сказать, перед Брюсовым многие преклонялись. Репутация ужасная, а ощущение величия, безусловно, от него исходило. Блок, главный русский поэт XX века, писал ему, что считает себя недостойным его рецензировать и печататься с ним в одном журнале, и это не брезгливость. Он пишет наоборот: «Перечитав “Urbi et Orbi”, понял, что величие этой книги таково, что не могу, не смею о ней писать». Больше того, Тиняков, конечно, очень дурной человек и не самый сильный поэт, Брюсова обожествлял, говорит, что видит его грядущим по водам. Да и женщины русской литературы, такие даже, как весьма талантливая Надя Львова, из-за него покончившая с собой, боготворили его и каждое его мнение считали драгоценными. Да и правду сказать, более талантливого литературного критика, чем Брюсов, который различил, первым почувствовал всех величайших людей русской литературы XX века, трудно найти в это время.
Знаете, есть у меня такая теория, что каждому крупному литературному явлению предшествует какой-то предтеча, какая-то не очень удачная, но близкая репетиция. Вот Брюсов — первое явление Гумилева, блистательного, волевого, такого формалиста, цеховика в хорошем, разумеется, смысле, а не в том, какой это слово приобрело при русской теневой экономике. Конечно, «Цех поэтов» — лучшая школа для новичков и лучшая литературная организация, самая дисциплинированная, самая чеканная, самая, пожалуй, плодотворная, которая в русском начале XX века существовала. Брюсов — предтеча акмеистов с их значащим словом. Конечно, его знаменитый сборник «Русские символисты» — начало русского символизма, и он, конечно, первый русский символист. Но по большому-то счету, с Брюсова началось в русской литературе почти все. Началась гумилевская романтика: «Дремлет Москва, словно самка спящего страуса…» или «Моя любовь — палящий полдень Явы…». Из всего этого вырос «Путь конквистадоров». Брюсов — предтеча русского киплингианства, Тихонова, например. В огромной степени предтеча русского сюрреализма, потому что сколько у него было стихов абсолютно безумных! И, конечно, можно найти массу брюсовских стихов у Мандельштама, скажем, «Вскрою двери ржавые столетий, / Вслед за Данте семь кругов пройду…». Это же абсолютный «Ламарк»: «Мы прошли разряды насекомых. / С наливными рюмочками глаз».

Дмитрий Быков: "Брюсову не повезло родиться в Серебряном веке, когда путь в вожди и герои лежал через литературу"

Источник
Дмитрий Быков
Как большинство книг начала века, этот сборник, посвященный «Бальмонту — другу и брату», задал главные темы и мотивы русской лирики — и только в этом, пожалуй, его сегодняшняя привлекательность. Впрочем, это вообще драма Брюсова, очень умного поэта, чей талант меньше ума — и, страшно сказать, лежит не в области поэзии. Брюсову не повезло родиться в Серебряном веке, когда путь в вожди и герои лежал через литературу. Полагаю, он вообще как-то поторопился: ведь гениальные программисты были и в XV веке, только им делать было нечего, приходилось идти в чеканщики либо горшечники. Брюсов родился до того, как появилась его истинная профессия, — я и сейчас не очень представляю, кем он мог стать в идеале. Для ученого у него слишком сильный темперамент, для поэта — слишком рациональная голова и, пожалуй, нравственная глухота, для переводчика — слишком богатый внутренний мир и множество оригинальных идей. Возможно, из него получился бы идеальный серый кардинал для какой-то будущей власти с еще непредставимыми полномочиями и невероятной степенью секретности — но для серого кардинала он слишком стремится к личной славе. Возможно — вот эротическая фантазия вполне в его духе, взять хоть частый у него сюжет о любви старого профессора к юной прелестнице или историю бедной Нади Львовой, — когда-то в будущем разработают такой способ обучения, через любовь и даже просто через садомазохизм, когда учитель станет влюблять ученицу в себя, разнообразно мучить и бросать с непоправимо переломанной психикой и массой новых навыков. Признайтесь, все мы так учили понемногу кого-нибудь и как-нибудь, и в результате бросали и переламывали либо мы, либо нас (обоюдный вариант следует признать оптимальным).
Рисуется мне в будущем и еще один прекрасный вариант для Брюсова — заканчивать чужие неоконченные шедевры: не умея изобрести собственную форму, либо изобретая ее неудачно, как в поздних своих советских «научных стихах», Брюсов гениально стилизовался. Думаю, его самый удачный стихотворный текст — и единственная поэма — «Египетские ночи», которые он закончил конгениально, Пушкин бы, думаю, одобрил. Там даже сюжет выдуман вполне по-пушкински, узнается его ход мысли: Брюсов умел не просто подражать, но перевоплощаться — редчайший тип актерского и литературного мастерства. Можно поверить, даже прилично зная эпоху, что «Огненный ангел» — рукопись XVI века. Будущее у Брюсова в его довольно слабой, но увлекательной фантастике всегда лабораторно, искусственно, как у Маяковского, — ибо органики жизни он не чувствовал абсолютно, всю жизнь насилуя эту органику; зато прошлое, где изобретать ничего не надо, он чувствовал как свое. В будущем наверняка будет такая профессия — реставрировать неоконченные шедевры (описана же у Шефнера Ника Самофракийская, которой ученые восстановили голову). Брюсов, родись он через пятьсот лет, идеально дописал бы «Тайну Эдвина Друда» или лермонтовский «Штос», да и мало ли за это время появится неоконченного? Но в 1894 году кратчайший путь к славе, власти и женской любви лежал через символистскую поэзию, и он сунулся туда, как мальчики шестидесятых шли в физику. Я иногда думаю, что и Маяковский — во многих отношениях ученик, а в некоторых даже и двойник Брюсова, — совершенно напрасно пошел в поэзию, где обнаружил один, пусть гениальный, прием и с помощью этого риторического хода признавался в любви то к Лиле, то к Ленину; да и прогноз погоды можно так переписать — и все равно будет интересно. Главное же его дарование было другое — художник он был прекрасный, и гибкий, и разнообразный, и культурный (не начитанный, а насмотренный; литературу предшественников он как раз знал клочковато, а современников читал более чем избирательно). Уверен, что, выбери он живопись, — сроду не застрелился бы, а причина всех его неврозов — как раз в том, что он передумавший художник и переученный левша.
Умный человек с хорошим самоконтролем (а Брюсов держал себя даже не в руках, а в зубах) сможет преуспеть в любой профессии. Я, кстати, не уверен, что поэтами должны быть только те, кто ничего другого в принципе не способен делать — как Блок, беспомощный во всех других областях литературы; годился он, кроме поэзии, только в табельщики или протоколисты, чем и занимался на фронте или в комиссии по расследованию преступлений царизма. Скажем, Асеев ничем, кроме поэзии, заниматься не мог в принципе, он лирик по определению, он сам о себе так думал и коллегами так воспринимался, — а поэт он, в общем, третьего ряда. А вот Бродского — как и Маяковского, и Брюсова — можно представить в десятках других ролей: он и преподаватель, и филолог, и летчик был бы отличный, и разведчик выдающийся (быть летчиком и нелегалом всегда мечтал); и потому его поэзия так часто держится на приеме, на риторике, преобладают в ней рациональность и умозрение. Таковы и Маяковский, и Слуцкий, и Брюсов — и приемы изобретены блистательно, и вовсе никакой доблести нет в том, чтобы быть только поэтом (я, кстати, почти убежден, что и Цветаева — в отличие от Ахматовой — сделала себя, а не просто была собой; и проза ее, признаюсь в страшном грехе, кажется мне выше стихов). Только-поэт, транслятор небесной гармонии при минимальном участии ума, — существо беспомощное и почти столь же невыносимое в быту, как невыносим для постоянного дыхания чистый кислород; очень многие графоманы как раз и добиваются звания больших поэтов, хитро имитируя эту беспомощность на грани юродства. Честное слово, предпочтительнее селф-мейд-мены Бродский или Слуцкий — лучшие в своих поколениях. Они гораздо разнообразней тех же Блока, Окуджавы, Ахматовой — птиц певчих, почти не эволюционирующих, пишущих только когда пишется и не могущих применить к себе слово «работаю». Вот вам прямая перекличка. «Вперед, мечта, мой верный вол, неволей, если не охотой. Я близ тебя, мой кнут тяжел, я сам тружусь, и ты работай!» — Брюсов, как раз из Urbi et orbi;. И Ахматова в ответ, 57 лет спустя, — «Подумаешь, тоже работа, беспечное это житье — подслушать у музыки что-то и выдать шутя за свое».