Л. ШЕСТОВ "Власть идей (Д. Мережковский "Л. Толстой и Достоевский", том 2)"

http://az.lib.ru/s/shestow_l_i/text_1903_vlast_idey.shtml

Аудиолекция Дмитрия Быкова "Дмитрий Мережковский "Леонардо да Винчи" (1901)"

Здесь
лекция №2
ДМИТРИЙ МЕРЕЖКОВСКИЙ «ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ» (1901 год)
аудио (mp3)
Самый страшный и точный диагноз России в романе Мережековского «Леонардо да Винчи»
Новый проект Дмитрия Быкова «Сто лекций» на Дожде. Вся история XX века в сотне литературных шедевров. Один год — одна книга. И одна лекция.
— Здравствуйте, дорогие друзья. Проект «100 книг ХХ века». С вами Дмитрий Быков.
Мы разговариваем сегодня о первом годе двадцатого столетия — о тысяча девятьсот первом. Соответственно, наша тема — роман, появившийся в этом году, роман Дмитрия Сергеевича Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи».
Про Мережковского, наверное, самого любимого моего русского писателя первой половины двадцатого века, очень точно сказал Блок: «Дмитрия Сергеевича все уважают, многие читают, и никто не любит». Это удивительное какое-то дело. Мы на предыдущей лекции говорили о Леониде Андрееве, которого и любили, и ненавидели одинаково пылко. С Мережковским русская литература ещё раз доказала своё удивительное богатство и, я бы сказал, жестокость, пренебрежительность. Потому что такой писатель, как Мережковский, со всем объёмом сделанного им мог бы составить главную гордость любой европейской литературы. В любой европейской стране! Если взять одни только его теоретические произведения, трактат о Толстом и Достоевском, замечательное их сравнение, с самым точным, наверное, филологическим анализом «Анны Карениной», который был когда-либо дан. Если взять одни только его богословские сочинения, грандиозный роман «Иисус Неизвестный», который ближе всего подводит к пониманию христианства. Ну, только «Исповедь» Блаженного Августина я могу поставить рядом с ним. Одного этого хватило бы, чтобы Мережковского превозносили выше Честертона с его трактатами. И, уж конечно, я думаю, выше любого из исторических романистов ХХ века, потому что его исторические романы — это безусловно высочайшее достижение. Но вот почему-то он у нас не прижился.
Почему-то его и при жизни, и после смерти гораздо больше переводили и читали в Европе. И читают, например, сейчас в Америке, он невероятно популярен. Он популярен весьма во Франции. А в Италии это просто культовая фигура, несмотря на то, что он в своё время у Муссолини взял стипендию на написание «Данте». И вообще считал Муссолини, впоследствии повешенного вверх ногами, образцом просвещённого правителя. Мережковский сильно испортил себе биографию, в сорок первом году выступив на стороне Гитлера. В июле он сказал, что, может быть, только Гитлер сможет одолеть большевиков. Он потом, перед смертью, жестоко раскаивался в этих словах. Он умер в декабре сорок первого года, не успев увидеть русскую победу. Но, даже если бы он биографию не испортил этим, у меня есть такое чувство, что в России всё равно как-то недолюбливали бы Мережковского.
Я долго думал над причинами. Это, может быть, проблема в его избыточной плодовитости и разнообразии. А может быть, в том, что он поставил России самые точные и самые страшные диагнозы. Ведь его публицистику, которая сейчас объединена в замечательные книги «Грядущий хам» и «Больная Россия», её можно читать, как будто она вчера написана. «Свинья матушка», историческая вина русской интеллигенции, «Русская интеллигенция перед судом истории» [«Страшный суд над русской интеллигенцией»], статьи про «Вехи» ругательные, очень точные. Наверное, всё это заставляет Мережковского не любить. Он действительно сказал о русской жизни очень много обидных и предельно точных вещей. Ну, например, что у других реакция это действительно реакция — ответ на прогресс, а у нас реакция — это плоть и кость наши, и только в эпохи реакции мы по-настоящему счастливы и плодовиты. Всё это естественно, но есть ещё одно, что Мережковского делает таким здесь как-то нелюбимым и неприемлемым. Наверное, проблема в том, что Мережковский остро, как никто, чувствовал недостаточность христианства и необходимость его обновления. А это в России всегда традиционно встречается очень враждебно.

Дмитрий Быков: "Я думаю, судьба Мережковского в России уникальна: вот уж подлинно человек ниоткуда"

Источник
Дмитрий Быков
ДМИТРИЙ МЕРЕЖКОВСКИЙ
1
Я думаю, судьба Мережковского в России уникальна: вот уж подлинно человек ниоткуда. Эта судьба — лучшее доказательство тому, что Россия, собственно, оценивает не меру таланта, не новизну идей, не масштаб воздействия автора на умы — но вот именно степень его принадлежности к той или иной школе или группе. Куприн — тоже много натерпевшийся из-за своей принципиальной отдельности — больше всего испугался, когда Ленин при личной встрече его первым делом спросил:
— Вы какой же партии?
Но вот этим-то самым Ленин и был кровно близок России. Она всех спрашивает: вы какой же партии? Эта неспособность разглядеть личность, желание непременно ее классифицировать — очень местное, корневое. А про Мережковского никак нельзя сказать, какой он партии: абсолютный одиночка. Идеи его явно не из тех, которые подхватываются массами; метод его слишком сложен и экзотичен, чтобы плодить подражателей: мировоззрение его слишком свободно, на жизнь он смотрит без всяких шор, не исходит ни из какого всеобъясняющего учения. Эта сложность и принципиальная независимость — во мнениях он совпадал разве только с женой, и то не всегда, — привела к тому парадоксу, о котором честней других, с обычной своей прямотой написал Блок: Мережковского не любят. Уважают, читают, обсуждают, признают достоинства. Но — не любят. Так, собственно, и до сих пор.
Есть мнение — и Горький, и Блок, и сама Гиппиус выражали его, — что Мережковский слишком европеец; но это, боюсь, как раз не так. Он европеец ровно в том смысле, что не пьет, не позволяет себе творческих кризисов и спокойно, без пауз, с железной самодисциплиной, ежегодно выпускает по книге, а то и по две: сборник эссе, биография, исторический роман — жанровых ограничений нет. Но масштаб проблем, интересующих его, совершенно не европейский. Более того — стандартный европейский роман в это время обращен как раз к современности, а Мережковский отыскивает корни нынешнего кризиса то в пятом, то в десятом, то в девятнадцатом веке, а то вообще погружается в эпоху Тутанхамона, не слишком заботясь о том, чтобы стилизовать речь персонажей. Египтяне, греки и соратники Павла I говорят у него живым и разговорным русским языком, и вообще он не слишком заботится об исторической достоверности. Интересуют его не детали, не реалии, а идеи. Вообще, кажется, живые люди — равно как и неживые конкретные персонажи, если они не поэты, не герои и не вожди, — интересуют его мало: собственной биографии почти нет, дружбы и контакты возникают исключительно на почве общих взглядов или совместной работы; с женой, с которой они пятьдесят лет не расставались ни на сутки, — кажется, точно такой же производственный союз, и если сегодня о Мережковском и спорят, то чаще всего обсуждают именно эту проблему: было ли у них с Гиппиус хоть «что-то» — или одна идейная близость. В биографии «Дмитрий Мережковский» — последней своей работе — Гиппиус рассказывает о чем угодно, кроме того, какой он был человек. И в этом смысле она действительно ему жена, двойник и соратница: ничего человеческого в примитивно-бытовом смысле. Человек должен быть не просто преодолен, по Ницше, — человек не играет роли, его физический носитель не должен никого интересовать. Человек — то, что он делает, думает, пишет. Только такие люди творят будущее, и, кроме них, ничего интересного нет.
Так что эта нелюбовь к нему — понятна; а кого мы не любим — тот нам по-настоящему неважен, и масштаб его личности от нас скрыт. Мережковский был гений, крупнейший, по-моему, писатель и мыслитель своей эпохи — крупней и значительней Горького, Розанова, Флоренского, Белого, Вячеслава Иванова, — и недаром Нобелевский комитет рассматривал его как основного конкурента Бунина. Однако в сегодняшней России Мережковский мало кого занимает, и время его придет не скоро. В том, что придет, — сомневаться нельзя.
2
В соответствии с его взглядами, не станем придавать слишком большого значения внешним этапам его биографии: родился 2 августа (по старому стилю) 1865 года (Брокгауз и Ефрон ошибочно указали 1866, с тех пор эта ложная дата гуляет по множеству источников). Отец служил по дворцовому ведомству, талант сына уважал и пестовал, устроил ему, подростку, встречу с Достоевским — встречу эту остроумно описал в наши дни Кушнер: «У мальчика слезы вот-вот из-под век покатятся. Грусть и обида какая! "Страдать и страдать, молодой человек! Нельзя ничего написать, не страдая!" А русская жизнь, предсказанью под стать, неслась под откос обреченно и круто. Конечно, нельзя ничего написать... И все- таки очень смешно почему-то».
Почему смешно? Потому что установка на страдание не имеет, как показало будущее, никакого отношения к качеству литературы; потому что страдальцы, размахивающие своим страданием как главным аргументом, очень редко умнеют от перенесенных мук, а мысль Достоевского о том, что только через грех, мучения и горнило сомнений можно прийти к истине, — отнюдь не универсальна. Есть в ней какая-то нравственная неразборчивость, признак интереса к садомазохизму.
Мережковский не видел в страдании никакой истины, справедливо полагая, что истина проходит по другому ведомству. И в жизни своей мало метался: с тринадцати печатался, окончил историко-филологическое отделение Петербургского университета и всю жизнь работал по специальности, пятьдесят лет (если быть точным — 52) прожил в одном браке, хотя знавал увлечения на стороне и спокойно относился к таким же увлечениям жены; удивительно ровная жизнь, без скандалов и бурных ссор, хотя с периодически возникавшими идейными конфликтами. С властями ссорился, да, но всегда успевал уехать. Даже темное время российской реакции, о котором он написал самые точные и трезвые слова, пережил за границей, купив под это дело скромную квартиру в Париже, — и она ему очень пригодилась в 1921 году, когда он окончательно переехал туда. Парижская квартира для русского литератора лишней не бывает.

Дмитрий Быков: "Мережковский написал очень много (и по большей части очень хорошо), а между тем положение его в истории русской литературы двусмысленно"

Источник
Дмитрий Быков
На протяжении всего 1901 года в «Мире искусства» печатался огромный критический очерк 36-летнего Мережковского «Л. Толстой и Достоевский», вызывавший у современников главным образом насмешки (потому что очень уж длинно — и все как будто ради одной нехитрой мысли: у Толстого тайновидение плоти, у Достоевского тайновидение духа, кто же этого не знал!). В случае Мережковского неблагодарность русской литературы — и чуткого, всеми хвалимого русского читателя — гораздо очевидней, чем даже в судьбе Андреева: Мережковский написал очень много (и по большей части очень хорошо), а между тем положение его в истории русской литературы двусмысленно. Начать с того, что он в нее пробрался как бы контрабандой: советская проза тащила из него огромными кусками, полагая, что он так и останется погребен в дореволюционной эпохе; эмигранта Бунина еще можно было переиздавать, но Мережковский — злейший враг, никогда не замеченный ни в чем прогрессивном, религиозный мракобес, а со второй половины тридцатых фашист, поклонник Муссолини, даже Гитлера успел одобрить, хоть и раскаялся буквально за месяц до смерти. В результате наследие его было как бы бесхозно, и потому А.Н. Толстой щедро пользовался «Петром и Алексеем», и даже Булгаков в сцене полета Маргариты — не знаю уж, сознательно или бессознательно, — подражал сцене шабаша из «Леонардо да Винчи». Самого Мережковского сегодня практически не читают, даром что он ко всему прочему замечательный беллетрист, и уж как образцы исторического романа ничуть не устарели ни «Христос и Антихрист» (особенно третья часть), ни вторая трилогия — об Александре и декабристах, ни «Тутанкамон на Крите», ни «Мессия», ни «Наполеон». Все это переиздается — и оседает мертвым грузом на прилавках уцененной литературы. Больше того — до сих пор остается безответным вопрос Блока: «Почему никто не любит Мережковского?» Блок, самый честный из современников, формулировал все с последней прямотой: признают — да, чтут — пожалуй, но чтобы любить?
Двусмысленность эта ощущается и в очерке Бердяева 1916 года «Новое христианство (Д.С. Мережковский)», где вроде бы и должное воздается — вспомнят, мол, и Мережковского во дни настоящего религиозного возрождения, потому что он был провозвестник, — но все это с непередаваемым бердяевским высокомерием: «темная безблагодатность», «принадлежит прошлому»... Мережковскому инкриминируется следование мертвой схеме, противопоставление духа и плоти (как будто не он в той же работе о Толстом и Достоевском постоянно кричит о чаемом синтезе), недостаток живой жизни, внимание к культуре, к отражениям, а не к собственно религиозному опыту... Религиозный опыт вообще удобная вещь: можно критиковать все то, что им не является, но в чем он собственно состоит — разъяснять необязательно, поскольку он стяжается лишь самоуглублением и озарением. «Ничего онтологически твердого, крепкого не чувствуется в Мережковском». Напрашивается вопрос: в вас, что ли, Николай Александрович, оно чувствуется? В «Вехах», может быть? И эта ваша неприязнь, порой даже ненависть к культуре как к опыту вторичному, «недостаточно крепкому», — не есть ли она всего лишь капитуляция перед дикостью, надежда понравиться ей? Не так уж важно, какая это дикость, — народная или правительственная, почвенная или церковная; важно лишь то, что культурная утопия Мережковского вызывает у большинства современников (про потомков не говорю, они этих книг почти не перечитывают) неиссякаемую и плохо сознаваемую неприязнь. Потому что истинная вера, по мнению критиков Мережковского, должна прийти не извне, а изнутри; потому что Мережковский видит культуру, но не видит человека, — тогда как по Бердяеву «проблема нового религиозного сознания... есть прежде всего проблема человека, проблема религиозной антропологии». Думаю, ХХ столетие, которое уж подлинно было веком человека, ответило Бердяеву на этот его тезис даже слишком наглядно.