С.А.Кибальник. "Eugénie Grandet" О. де Бальзака в переводе Ф.М.Достоевского
Уже те немногочисленные исследования, которые до настоящего времени были посвящены переводу повести О. де Бальзака, выполненному Достоевским, [2] достаточно ясно свидетельствуют о том, что если, согласно понятиям своего времени, Достоевский имел полное право писать брату, что он «перевел Евгению Grandet Бальзака», [3] то, в соответствии c требованиями, предъявляемыми к переводу в наши дни, точнее было бы сказать, что он «вольно пересказал» или «свободно переработал» это произведение французской литературы. [4]
Поскольку «почти каждую фразу Достоевский начинает по Бальзаку, но в его переложении она усложняется, обрастает новыми образами, новыми признаками образов, и бальзаковский текст тонет в плоти, которой одевает его Достоевский», [5] то не только о формальной, но и о динамической эквивалентности (т. е. о «близости к оригиналу воздействия перевода на получателя, хотя тождества в деталях не будет») [6] применительно к переводу Достоевского говорить не приходится. По своему воздействию на получателя это несколько разнящиеся между собой произведения.
Достоевский не столько перевел повесть Бальзака, сколько выполнил свободную вариацию на ее текст, перенеся ее художественный мир в границы русского языка и русской литературы начала 1840-х годов, т. е. осуществив не перевод, а «транспозицию» французского оригинала, [7] или, говоря в терминах современной теории перевода, трансформацию с элементами сознательной деформации. А перестановки, замены, опущения и добавления, «если они не обусловлены системными расхождениями языков, сталкивающихся в переводе» [8] – а таких у Достоевского более чем достаточно – представляют собой проявления деформации оригинала. Важно определить направленность этой сознательной деформации, многочисленные примеры которой приведены В.С.Нечаевой.
В настоящей статье мы остановимся на элементах адаптации, или, говоря конкретнее, дискурсивной и прежде всего «интертекстуальной аккультурации» оригинала, к которой прибегал Достоевский. Понятие интертекстуальной аккультурации образовано нами по аналогии с понятием Юджина Найда «переводческая аккультурация», под которым понимается переодевание иностранцев «в национальные одежды народа переводящего языка». [9] Если маскировка «пионеров подбойскаутов» представляет собой устаревшую форму адаптации, которая «нивелирует межкультурные различия, создавая ложное представление о том, что “везде все то же”», [10] то интертекстуальная аккультурация иногда вполне уместна и в современной переводческой практике.
Последнее понятие предполагает перенос повести Бальзака также и в интертекстуальное поле прежде всего русской литературы. Введение интертекстуальных отсылок к произведениям классической русской литературы, т. е. к прецедентным для представителей русского лингво-культурного сообщества текстам, вводит переводной художественный текст в культурные рамки современной словесности и одновременно насыщает его прецедентными высказываниями. Благодаря дискурсивной и в том числе не в последнюю очередь интертекстуальной аккультурации достигается «динамическая эквиваленция» оригинала.
Удивительным образом до настоящего времени эта интертекстуальная аккультурация осталась практически незамеченной. Едва ли не единственное, что можно вспомнить в этой связи, это соображение В.П.Владимирцева, обратившего внимание на «скрытое литературное цитирование» Пушкина во фразе «одевался как денди», в то время как во французском оригинале нет «ничего подобного» [11] и комментарий в издании «Канонических текстов» Ф.М.Достоевского к фразе: «но так как говорится, что какова бы ни была лесть, груба ли, тонка ли она, но в сердце льстец всегда отыщет уголок, то и Евгения мало-помалу привыкла к похвалам, как к должной дани». [12] Комментарий этот абсолютно точен: «Реминисценцию из басни Лафонтена Достоевский переводит цитатой из басни Крылова “Ворона и лисица”». [13]
Уже те немногочисленные исследования, которые до настоящего времени были посвящены переводу повести О. де Бальзака, выполненному Достоевским, [2] достаточно ясно свидетельствуют о том, что если, согласно понятиям своего времени, Достоевский имел полное право писать брату, что он «перевел Евгению Grandet Бальзака», [3] то, в соответствии c требованиями, предъявляемыми к переводу в наши дни, точнее было бы сказать, что он «вольно пересказал» или «свободно переработал» это произведение французской литературы. [4]
Поскольку «почти каждую фразу Достоевский начинает по Бальзаку, но в его переложении она усложняется, обрастает новыми образами, новыми признаками образов, и бальзаковский текст тонет в плоти, которой одевает его Достоевский», [5] то не только о формальной, но и о динамической эквивалентности (т. е. о «близости к оригиналу воздействия перевода на получателя, хотя тождества в деталях не будет») [6] применительно к переводу Достоевского говорить не приходится. По своему воздействию на получателя это несколько разнящиеся между собой произведения.
Достоевский не столько перевел повесть Бальзака, сколько выполнил свободную вариацию на ее текст, перенеся ее художественный мир в границы русского языка и русской литературы начала 1840-х годов, т. е. осуществив не перевод, а «транспозицию» французского оригинала, [7] или, говоря в терминах современной теории перевода, трансформацию с элементами сознательной деформации. А перестановки, замены, опущения и добавления, «если они не обусловлены системными расхождениями языков, сталкивающихся в переводе» [8] – а таких у Достоевского более чем достаточно – представляют собой проявления деформации оригинала. Важно определить направленность этой сознательной деформации, многочисленные примеры которой приведены В.С.Нечаевой.
В настоящей статье мы остановимся на элементах адаптации, или, говоря конкретнее, дискурсивной и прежде всего «интертекстуальной аккультурации» оригинала, к которой прибегал Достоевский. Понятие интертекстуальной аккультурации образовано нами по аналогии с понятием Юджина Найда «переводческая аккультурация», под которым понимается переодевание иностранцев «в национальные одежды народа переводящего языка». [9] Если маскировка «пионеров подбойскаутов» представляет собой устаревшую форму адаптации, которая «нивелирует межкультурные различия, создавая ложное представление о том, что “везде все то же”», [10] то интертекстуальная аккультурация иногда вполне уместна и в современной переводческой практике.
Последнее понятие предполагает перенос повести Бальзака также и в интертекстуальное поле прежде всего русской литературы. Введение интертекстуальных отсылок к произведениям классической русской литературы, т. е. к прецедентным для представителей русского лингво-культурного сообщества текстам, вводит переводной художественный текст в культурные рамки современной словесности и одновременно насыщает его прецедентными высказываниями. Благодаря дискурсивной и в том числе не в последнюю очередь интертекстуальной аккультурации достигается «динамическая эквиваленция» оригинала.
Удивительным образом до настоящего времени эта интертекстуальная аккультурация осталась практически незамеченной. Едва ли не единственное, что можно вспомнить в этой связи, это соображение В.П.Владимирцева, обратившего внимание на «скрытое литературное цитирование» Пушкина во фразе «одевался как денди», в то время как во французском оригинале нет «ничего подобного» [11] и комментарий в издании «Канонических текстов» Ф.М.Достоевского к фразе: «но так как говорится, что какова бы ни была лесть, груба ли, тонка ли она, но в сердце льстец всегда отыщет уголок, то и Евгения мало-помалу привыкла к похвалам, как к должной дани». [12] Комментарий этот абсолютно точен: «Реминисценцию из басни Лафонтена Достоевский переводит цитатой из басни Крылова “Ворона и лисица”». [13]
Комментариев нет:
Отправить комментарий